Читаем без скачивания Победный ветер, ясный день - Виктория Платова

— Сегодня, друг мой, сегодня!.. В четыре, так что времени у нас в обрез.

Ехать куда-то за Сосновый Бор, да еще на целый день, Лене вовсе не улыбалось.

Но это было лучше, чем постоянно попадать в засады, которые Гжесь устраивал у дивана в столовой, кровати в спальне и мягкого уголка на кухне. Узнав о скоропалительных гастролях, Лена поломалась ровно десять минут — для вида.

— Господи, как мне осточертела твоя театральная шабашка! И название-то какое взяли, не постеснялись! «Глобус», надо же!

— А что? — неожиданно развеселился Гжесь. — Страсти у нас кипят шекспировские. Ты же не будешь этого отрицать?..

…Спектакль в детском оздоровительном лагере прошел лучше, чем можно было предположить. Маслобойщиков перед началом дернул не портвяшку, как обычно, а щадящей «Рябины на коньяке». И даже умудрился не потерять вставную челюсть в кульминационной сцене (что случалось с ним частенько). Жена Маслобойщикова, Светаня, не пыталась скроить из бесхитростной Бабы-яги новую леди Макбет, а сама Лена не позабыла ни одной реплики из трех, имеющихся в наличии:

«Где же Ворон?»

«Быть беде».

«Вот и счастье привалило, и попонкой всех накрыло!»…

Неприятности начались на обратном пути. Сначала Гжесю пришлось сделать остановку в селеньице Систо-Палкино: у Маслобойщикова горели трубы, и пожару была присвоена первая категория повышенной сложности. Гавриил Леонтьевич ринулся в систо-палкинский продмаг, как в исповедальню, Гжесь последовал за ним (не оставлять же мэтра одного, в самом деле!), а Лена и Светаня остались в машине.

Тихо шипеть и громко злиться. Что-что, а тихо шипеть и громко злиться Светаня умела. Кроме того, она умела — с высокой степенью точности — бросать в голову тяжелые предметы, ругаться на профессиональном сленге актеров пекинской оперы и так закатывать глаза, что зрачки приходилось выковыривать откуда-то из-под надбровных дуг. Все это было тяжким наследием новосибирского театра «Красный факел», где Светаня одно время числилась в примадоннах. В «Красном факеле» она получила!

«заслуженную» и готовилась стать «народной», когда в ее жизни появился мелкий бес Маслобойщиков. Именно Маслобойщиков и перетащил ее в полустоличный Питер, пообещав традиционные БДТ и Александринку, менее традиционные МДТ и Комиссаржерку. И — до кучи — совсем уж нетрадиционный театр «Мимигранты» («Мимикранты», как любил выражаться с похмелья скрытый антисемит Гжесь Вихура).

Светаню не приняли даже в дышащую на ладан студию «Масленица» при Доме культуры пищевиков. Эта театральная трущоба оказалась последней в списке трехмесячных мытарств бывшей примадонны.

Дело осложнялось еще и тем, что из «Красного факела» Светаня ушла со скандалом, под корень подкосив репертуар. Главреж предал ее анафеме, любовница главрежа (тут же ставшая примой) поставила свечку за ее здравие. И плотно захлопнула дверь в Новосибирск. Так же плотно захлопнулась дверца питерской мышеловки. А спросить было не с кого, поскольку подлец Маслобойщиков юркнул в запой и выходить из него не собирался ни при каких условиях.

И тогда Светаня решилась на месть. Месть изощренную, месть кафкианскую, месть, достойную женщины и актрисы.

Она женила на себе Маслобойщикова.

Падший ангел от режиссуры расписался со Светаней, не приходя в сознание; так же не приходя в сознание, он оформил на ее имя свою квартиру на Английском проспекте. Теперь у Светани появилась собственная театральная площадка, где она разыгрывала драмы и трагедии, не гнушаясь, впрочем, и фарсами. Единственным зрителем этого карманного театра был Маслобойщиков. По большей части он спал на галерке, просыпаясь лишь тогда, когда очередная тарелка попадала ему в голову.

Именно после одного из таких попаданий к Маслобойщикову и пришла светлая мысль о школьной антрепризе. Домашняя пилорама закрылась, и начались трудовые будни нигде не зарегистрированного театра «Глобус». Гавриил Леонтьевич отдал жене все ведущие роли во всех спектаклях, включая культовую Бабу-ягу. Он умел быть великодушным.

— …Как ты думаешь, что лучше? — спросила Светаня у Лены, отрешенно глядя на цитадель систо-палкинского продмага. — Отравить моего забулдыгу или подтолкнуть к окошку? Все-таки седьмой этаж…

— Ты с ума сошла, — сказала Лена Светане, отрешенно глядя на цитадель систопалкинского продмага. — Это же подсудное дело!

— А мне вот еще что знающие люди присоветовали… Заманиваешь в ванную, при помощи бутылки, разумеется. Дожидаешься, пока нажрется и задремлет. А потом — р-раз, и дергаешь его за пятки. На себя. Только резко. Голова погружается, легкие за несколько секунд набирают максимальный объем воды — и все. И нет забулдыги. А с тебя все взятки гладки. Напился и утонул в ванне. Никакая экспертиза не подкопается. Может, попробовать?

— Зачем же грех на душу брать, Светаня? Ведь живой человек.

— Живой, — согласилась Светаня. — А я — мертвая… Давно мертвая. Ну, а кто он?

— В каком смысле — «кто он»?

— У тебя ведь кто-то появился. Я же вижу. — Для мертвой Светаня оказалась чересчур проницательной.

— С чего ты взяла?

— Ага, покраснела! — тотчас же уличила Лену Светаня. — Меня не проведешь, я старая театральная профурсетка. Уже переспали?

— Светаня!!!

— Значит, не переспали пока еще. Значит, все достаточно серьезно.

— Да с чего ты взяла-то?

— Вижу. Ты другая. Ты только посмотри на себя! У тебя глаза какого цвета были?

— Почему же были? — обиделась Лена. — Они и сейчас есть. Светло-карие.

— Вот! Ты в зеркало когда последний раз заглядывала?.. Это раньше у тебя были светло-карие с рыжиной, а теперь — зеленые.

Лена недоверчиво улыбнулась. И повернула к себе зеркальце заднего вида. Черт… черт возьми, глаза и вправду оказались зелеными! И не просто зелеными, а ярко-зелеными и такими прозрачными, что на дне их хорошо просматривался силуэт Романа Валевского.

— Удивительно, но ты права, — Лена все еще не могла оторваться от зеркальца.

— Когда женщина ни с того ни с сего меняет глаза характерной героини на глаза лирической, это значит, что она втрескалась по самые помидоры, уж извини за банальность. Бедняжка. А зеленый тебе идет.

— Что же делать?

Что делать с собой, что делать с визит-; кой, что делать с двумя телефонами на визитке, что делать с женщиной, которая разговаривала с Леной по сотовому Романа Валевского?.. Ничего.

— А ничего не делай, — у битой жизнью Светани на все имелся ответ. — Мужу скажешь, что решила поэкспериментировать с контактными линзами. Как его зовут?

— Мужа? Ты что, Светаня!

— Да нет, этого твоего.

— Роман, — Лена впервые произнесла это имя вслух и поразилась тому, каким нежным оно оказалось. Нежным и мужественным одновременно. И как естественно оно слетело с ее губ: как птица с ветки. — Роман.

— Н-да… Все мои знакомые Романы были редкостными ублюдками. Но, может, тебе повезет больше. Чем он занимается?

Он мог заниматься чем угодно, но лучше всего у Него получалось влюблять в себя темно-рыжих продавщиц.

— Я не знаю, чем он занимается.

— Ну, ты даешь, мать! Такими вещами нужно интересоваться в первую очередь.

Мало тебе одного проходимца? А вот, кстати, он и показался. И мой забулдыга вместе с ним.

В дверях продмага действительно замаячили Гжесь и Маслобойщиков. Гжесь с трудом удерживал мэтра, норовившего встать на четвереньки. При виде мужа Светаня оперативно вырвала из дверцы машины полную окурков пепельницу и, не прицеливаясь, швырнула ее в сторону Маслобойщикова. Пепельница достигла головы Гавриила Леонтьевича за долю секунды, рикошетом задела Гжеся и упала на продмаговское крыльцо.

— О, дщерь, вселились, видно, бесы в твою и без того нетвердую главу! — продекламировал Маслобойщиков, простирая руки к жене.

Светаня тотчас же разразилась потоком китайского оперного мата и даже сделала несколько характерных и весьма изысканных жестов рукой.

Остаток пути и торжественный въезд в Питер прошли без приключений, если не считать того, что Маслобойщиков сначала наотрез отказался покидать машину, а потом — подниматься к себе на лифте. В конце концов Лена и Гжесь волоком втащили его на родной седьмой этаж. Это оказалось делом нелегким и заняло больше часа: на каждой из семи лестничных клеток Гавриил Леонтьевич вырывался из рук, пытался развести по мизансценам не вовремя высунувшихся из квартир жильцов, а Лену с Гжесем принимал соответственно за Алису Фрейндлих в роли Уриэля Акосты и за Николая Караченцова в роли графа Резанова.

— Больше жизни, други мои! — взывал; к ошалевшим супругам Маслобойщиков. — Больше страсти, больше безумия! Только безумие согревает землю, только безумие поворачивает вспять движение рек, только безумие заставляет младенцев сжимать кулачки и выталкивать из себя первый крик!

Только оно! Будьте безумными — и вы будете великими! Хо-хо-хо-хо!!!