молчание.
– Пойдемте пить чай, – сказала тихо Вера. – Мы слишком долго отсутствуем.
Ларионов проводил ее восхищенным взглядом, теперь уже безвозвратно охваченный стремлением к ней.
Ларионов, оказавшись не в силах скрывать переживаний, был довольно мрачен. Но Вера выглядела спокойной и даже благостной. Она нежно улыбалась всем, подошла к Подушкину, сидевшему, нахохлившись, на диване, тоже несчастному и отрешенному, поговорила нежно с ним, потом целовала и ласкала мать, после отца. Затем похвалила пироги Степаниды и съела несколько кусочков. И так, Ларионов видел, постепенно она своими волей и теплом создала ту атмосферу вокруг, которую было всем надо.
И от этого еще сквернее стало ему на душе. Ларионов чувствовал, что хотел ее в своей жизни, и при этом сделал все, чтобы обрубить. Напряжение от этих мыслей нарастало в нем, он пытался находить оправдания своей глупости и поспешности заключений о предрешенной судьбе. И оттого, что это было сложно сделать, его охватывала ярость на самого себя. А Веру он теперь не мог вопреки собственным убеждениям выпустить из виду. Она словно еще больше распалила Ларионова покорным согласием с его решением держаться на расстоянии.
В эту ночь снова никто не спал.
Вера пришла к матери в спальню, пока отец, Краснопольский, Алеша и Ларионов играли на веранде в преферанс. Она любила ласкаться с матерью, но в этот вечер Вера пришла к ней потому, что не могла в полной мере совладать с первой болью. Она не могла и не хотела открываться матери, но ей необходимо было ощутить ее абсолютную любовь, которую она ждала от мужчины и не получила.
– Ну что, душа моя, – сказала нежно Алина Аркадьевна, прижимая дочь к груди, – намаялась?
Вера молчала и перебирала кружева на ночной сорочке Алины Аркадьевны.
– Скажи мне, дружочек, о чем вы беседовали с Григорием Александровичем? – спросила Алина Аркадьевна между прочим.
Вера поцеловала ей руку.
– Он уезжает в понедельник навсегда, – сказала Вера просто.
Алина Аркадьевна гладила Веру по голове и улыбалась.
– Ты влюблена в него, не так ли?
Вера похолодела, но лежала неподвижно, проводя пальцами по прожилкам на материнских руках.
– «Я не больна: Я… знаешь, няня… влю-бле-на»[9], – прошептала Вера и улыбнулась. – Мама, а он нравится тебе?
Алина Аркадьевна засмеялась.
– Да, он мне пришелся по душе.
– И отчего же? – возбужденно спросила Вера: ей хотелось говорить о Ларионове беспрестанно.
– Оттого, что он честен с тобой и нами, оттого, что добр, хоть и горд, и горяч… Мне нравятся решительные мужчины.
Вера села в кровати, изумленная тем, как много знала и понимала мать. Ее легкость и непринужденность не мешали ей видеть сущность происходящего.
– И он еще не готов к тому, что с ним происходит, Верочка, – добавила мягко Алина Аркадьевна.
– Почему же?! – воскликнула Вера.
– Тише. – Мать прижала ее к себе. – Потому, милая, что он одинок, в его жизни не было семьи и любви. Он молод, растерян и ищет свое место в жизни, а ты… ты еще слишком юна, чтобы оказать ему необходимую поддержку.
– Но я изменюсь! А он… он так и не узнает об этом?
Лицо Веры сложилось в гримасу.
– Ну, ну, – обняла ее крепко Алина Аркадьевна. – Этого никто не знает. Послушай меня, Верочка. Всему есть свое время. Если твой Ларионов действительно тот, кто предназначен тебе, он будет в твоей жизни. А если нет, ты никогда больше его не увидишь или, даже если увидишь, твои прежние чувства и восприятие изменятся. Ты должна научиться ждать и доверять провидению. Как писал твой папа из ташкентской командировки – «мактуб»[10]. И твой любимый Пушкин с его «случаем – Богом-изобретателем»…
Вера вдруг почувствовала облегчение. Она по-прежнему считала, что Ларионов был неправ в своем решении, но слова матери соответствовали ее душевным настройкам, и Вера постепенно успокоилась и оживилась.
– Что же мне делать, мама? – спросила она ласково.
Алина Аркадьевна обняла дочь и покачивалась с ней тихонько, как с младенцем на руках.
– Ничего. Перестань капризничать. Остынь, ты ставишь Григория в затруднительное положение.
– Почему?
– Потому что ты тоже нравишься ему, иначе захотел бы он так скоро уехать?
Вера почувствовала прилив тепла и счастья.
– Мама, как же хорошо! Как отлично!
Алина Аркадьевна смеялась.
– Моя непослушная, глупая обезьянка, – ласкала она Веру. – Конечно, он не в себе – бедняга. Ты вскружила ему голову, и он поддался этому порыву. А между тем вам с Кирой через месяц за парту.
– Мама, а ведь я чувствую, что буду счастлива! И что столько меня впереди ждет хорошего!
– Конечно, Верочка, – радовалась мать.
– Мама, а папе он нравится? – говорила Вера, но уже радостно.
– Нравится, – смеялась мать. – Только пьет он много и не ест ничего.
– Мама, а он любезный и добрый. Он красивый и ласковый… только очень грустный…
Алина Аркадьевна улыбалась нежности и заблуждениям молодого страстного ума. Ей понравился Ларионов. Единственное, что беспокоило Алину Аркадьевну, – это его горячий нрав, скрытый за внешней бесстрастностью и сдержанностью. Но теперь, поняв, что Ларионов приостановил пыл Веры, она стала ему доверять и еще больше его уважать.
– А что же с Подушкиным? – улыбнулась мать. – Он-то каков!
– Женя – добрый друг, мама. Я люблю его и люблю. Он мне дорог, как Алеша.
Алина Аркадьевна вздохнула.
– Дорог, как Алеша… Ох ты, глупышка моя. А он влюблен и страдает.
Вера вскочила.
– Уф, мама! Он все это напридумывал.
– Это еще отчего?
– А вот отчего. Подушкин в очках и похож на доброго снегиря, а такие могут быть только друзьями!
Алина Аркадьевна захохотала всей своей натренированной годами диафрагмой. С ней стала хохотать и Вера.
– Я хочу, чтобы поскорее наступил день, – сказала она задумчиво.
– И что же? – спросила лукаво мать.
– Тогда Ларионов увидит, что мне все равно. Что все забыто! И придет дядя Архип с гармонью, и как мы будем петь и танцевать! Я обожаю танцевать, мама!
Вера вскочила на кровати и стала на ней танцевать, играя шалью Алины Аркадьевны над головой, как одалиска.
Алина Аркадьевна смеялась от гордости и счастья за дочь. Но подспудно она думала и о другом. Она понимала Ларионова, и ей было жаль его и Веру, но его сейчас больше. Ведь Вера оставалась с любимой семьей, с друзьями, окруженная лаской, он же вынужден был лишиться уюта; Вера с ее молодостью и счастливой душой шла по жизни легко, ему же предстояло, как чувствовала Алина Аркадьевна, искать себя в кромешной тьме его (выбранной за него кем-то) жизни.
– Вот что, – вдруг сказала Алина Аркадьевна. – Я посоветуюсь с папой.
