Читаем без скачивания Зонтик на этот день - Вильгельм Генацино

У Сюзанны, к сожалению, не было возможности провести час перед нашей встречей за созерцанием качающейся щетки. Она раздражена, опустошена и выжата как лимон. Мы идем в «Верди». Ресторан славится своей кухней, и потому почти все места заняты. Какое-то время я наблюдаю за посетителями, которые без остановки теребят себя: то вытрут губы, то поддернут брюки, то потянут себя за подол юбки, то поправят прическу. Сюзанна заказывает куриную грудку в горчично-эстрагоновом соусе, я выбираю фокаччу с шалфеем. Сюзанна недовольно оглядывает публику и начинает тихо поносить ее.

– Терпеть не могу хмурых физиономий, – говорит она. – От них я впадаю в ярость и делаюсь агрессивной.

Сюзанна не может вынести даже того, что ложка в салатнице смотрит на нее. Внутренне я уже приготовился к тому, что Сюзанна скоро перейдет к жалобам на жизнь и расскажет мне историю своей несостоявшейся артистической карьеры, о которой она уже что-то давно не вспоминает. Когда Лиза бывала в таком взвинченном состоянии, я знал, что, значит, скоро месячные и что она живет на грани слезоизвержения. Лиза сама придумала выражение «на грани слезоизвержения». Я бы с удовольствием воспользовался сейчас этим выражением и спросил Сюзанну: «Ты что, на грани слезоизвержения?» Сюзанна, наверное, обрадовалась бы, что я так тонко чувствую ее состояние. Официант принес куриную грудку для Сюзанны, а для меня фокаччу. С какой-то чрезмерной поспешностью мы набрасываемся на еду. Скорее всего, потом Сюзанна еще больше бы рассердилась, потому что догадалась бы, что это не я придумал выражение «на грани слезоизвержения». Она прижала бы меня к стенке, и мне пришлось бы признаться, что это выражение принадлежит к числу тех немногих вещей, которые у меня остались от Лизы (не считая денег, о которых я не буду распространяться). Потом я скажу, как это ужасно, что всякий раз, когда на моем пути встречается человек, которого я хотя бы немого понимаю, я неизбежно вспоминаю о другом человеке, которого я знал до того. Я понял довольно поздно, что все люди очень похожи друг на друга. Прежде я считал, что все люди очень разные. Тогда мне казалось, что само словосочетание «на грани слезоизвержения» найдено, конечно, удачно, только вот употреблять его было крайне опасно. Оно затмило собою всё. И сколько всего могла бы сказать мне Лиза, если бы я не был так очарован этим выражением и не отвлекался бы постоянно на него. «На грани слезоизвержения!» – восклицал я и весело хохотал, не замечая, что Лиза, услышав от меня это свое выражение, надолго замолкала, и случалось это довольно часто.

– Странно, – говорит Сюзанна, – смотрю на этих незнакомых мне людей, и у меня такое чувство, будто я вчера со всеми этими людьми завтракала на одной коммунальной кухне.

Я не знаю, что мне на это сказать. Мне не нравится наше настроение. Чтобы как-то поднять его, я рассказываю Сюзанне об одной мечте, которая у меня была в ту пору, когда я писал ей пошлые письма.

– Тогда я все время представлял себе, что вот я приду вечером домой, а ты сидишь у меня под дверью.

– А ты бы меня впустил?

– Это же просто так, игра воображения.

– Значит, ты бы не пустил меня к себе?

– Почему не пустил? Пустил бы. Иногда мне казалось, что вот сегодня вечером я точно обнаружу тебя у себя под дверью, и от возбуждения у меня даже слезы наворачивались на глаза.

– От возбуждения или от ожидания?

– Тогда я был не в состоянии провести столь тонкое различие.

Мы смеемся.

– Когда у меня слезы наворачивались на глаза, я не мог больше думать, во всяком случае так было тогда.

– Понятно. А сейчас?

– Сейчас я ни о чем не мечтаю.

– Серьезно?

– Да. Все мои мечты и фантазии в один прекрасный момент умерли.

– Не верю, – говорит Сюзанна. – Скорее наоборот. Ты так сжился со своими мечтами и фантазиями, что уже сам не замечаешь их.

В этот момент пустили музыку. Теперь нечего и думать о приятном продолжении вечера. Сюзанна тяжело вздыхает и отодвигает тарелку на середину стола. Наверное, мне нужно было заранее удостовериться, что нас не будут здесь глушить музыкой. Мы сидим и молчим.

– Посмотри на этих теток! – говорит Сюзанна какое-то время спустя. – Они как будто состоят из двух половинок. Так, вроде бы и в теле, всё на месте, но ты погляди на эти кислые рожи! А эти унылые взгляды?! А эти поджатые губки?! Посмотришь – и сразу ясно, что ты их хоть перераздень, никакого удовольствия от этого не получишь!

Я подумал, не заказать ли десерт, но вместо этого спросил:

– Ну что, может быть, пойдем?

– Давай вино допьем и пойдем, – говорит Сюзанна.

Официант уже понял, что мы собираемся уходить, и поспешил принести счет.

– Останешься сегодня у меня?

– Если ты меня выдержишь.

– Еще неизвестно, кого труднее выдержать, тебя или меня.

Мы смеемся.

– Но у меня есть к тебе одна просьба, – говорит Сюзанна.

Я выжидающе молчу.

– Я, к сожалению, все время просыпаюсь, – говорит Сюзанна. – Во всяком случае в последнее время. Из-за того, что я какая-то вся нервная и взвинченная стала. Я буду вставать, зажигать свет, рассматривать в зеркало свой обложенный язык, я буду умирать от страха, что у меня рак, что у меня воспаление придатков, и прочее, и прочее, и прочее. У меня в тумбочке лежит полплитки шоколада, и если я буду слишком много говорить, ты отломи кусочек, засунь мне его в рот и поправь мне подушку. Я буду лежать и чувствовать во рту вкус тающего шоколада, и тогда я постепенно опять засну.

– Задание понял, – говорю я.

Только в спальне Сюзанна спрашивает меня, нравится ли мне ее наряд. На ней сегодня юбка и пиджачок, напоминающий по фасону летчицкую куртку, из светло-серой легкой натуральной ткани с двумя косыми молниями, которые весь вечер были полурасстегнуты. Из-под пиджака выглядывает лимонно-желтая блузка с вырезом, позволяющим видеть бусы из игрушечно-мелких жемчужинок.

Под глазами у Сюзанны золотые блестки, которые она теперь старательно смывает. Потом она отцепляет клипсы с висюльками пирамидальной формы.

– Не знаю, что и сказать, – честно признаюсь я, услышав ее вопрос.

И чтобы мой ответ не очень обидел ее, добавляю:

– Женщинам свойственно преувеличивать значение своих нарядов и то впечатление, какое они производят на окружающих. Во всяком случае на мужчин. Большинству мужчин совершенно неважно, во что одета женщина.

– Ты тоже принадлежишь к этому большинству?

– Боюсь, что да.

Она вынимает из тумбочки шоколадку и кладет ее на другую половину кровати. Потом она достает спички и зажигает шесть свечей в высоком подсвечнике, что стоит на комоде.

– У меня есть одна знакомая, у нее свой бутик, так она мне дарит иногда то блузку, то платье, которые сама наденет раз-другой и всё, а продавать не хочет.

– Понятно, – рассеянно говорю я.

– Да, тряпки тебя действительно не интересуют.

– Мне попросить у тебя за это прощения?

Сюзанна смеется и отставляет подсвечник на самый дальний край комода. На дне большой вазы, наполовину заполненной апельсинами и яблоками, я вижу упаковку таблеток от головной боли. Все ясно, отмечаю я про себя.

– Только не думай, что я тут развела эту возню со свечами для создания романтической обстановки. Я эту пошлость сама не люблю. Просто не хочу, чтобы ты меня видел во всей моей красе.

– Ах ты боже мой! – отвечаю я. – Тоже мне нашла проблему. Опять типично женское заблуждение. Кому нужно вас особо разглядывать?

– Я знаю, это ты меня так успокаиваешь, – говорит Сюзанна.

– И себя заодно.

В глубине души Сюзанна явно склонна к меланхолии, именно поэтому нам есть о чем поговорить и мы как-то понимаем друг друга. Хотя мне до сих пор не очень ясно, знает ли Сюзанна о том, что она склонна к меланхолии. Обилие материальных предметов, к которым она относится с явным благоговением (слишком много шмоток, слишком много развлечений, слишком много внимания к смыслу, слишком много всяких украшений), все это свидетельствует скорее о том, что она не догадывается об этом.

– Не бойся быть скучной, – говорю я.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что невозможно отрицать тот факт, что любовь со временем становится неотделимой от скуки.

– Нет. Такого я не могу себе позволить.

– А что тебе мешает?

– Я и так полжизни борюсь с мыслью о том, что меня просто-напросто нет.

– Скучным женщинам удается в жизни гораздо больше, чем нескучным. Они способны на долгое и глубокое чувство, – говорю я.

Сюзанна кладет два апельсина и одно яблоко рядом с подсвечником.

– Будешь есть апельсин? – спрашиваю я.

– Нет. Просто, когда я лежу в постели, мне хочется иметь перед глазами какие-нибудь фрукты, иначе рано или поздно мне начинает казаться, будто я лежу в морге.

– Ты слишком много думаешь, – говорю я.

– Конечно. А ты что – нет?

Мы смеемся и целуемся. Потом Сюзанна садится на край кровати.