Волошин достал из-за пояса общую тетрадь и, развернув, стал читать, как псалтырь:
— «Русский север среди своих исторических памятников насчитывает несколько монастырей, из которых наибольшее значение имеют монастыри-крепости, бывшие проводниками не только религии, но и московского влияния, проводниками идеи объединения вокруг Московского государства всей русской земли».
— Нет! — нетерпеливо прервала его Тася. — Вы мне это уже говорили… Найдите в своей тетрадке монаха, который ушел из московского Симонова монастыря в четырнадцатом веке и поселился вот здесь, на этом холмике, в диких лесах…
— Святой Кирилл? — насмешливо спросил Волошин. — Настенька! Побойтесь бога! Я говорю в буквальном смысле. Чего доброго, вы здесь молиться начнете…
— Ах, Ваня! — со вздохом сказала Тася. — Ну зачем вы острите? Я не буду молиться. Но я хочу понять этого человека. Кто он? Почему ушел из Москвы в эту глушь? Ведь он там архимандритом крупного монастыря был. Знать московская под благословение к нему подходила… В чем же дело? Что ему в этих диких озерных дебрях понадобилось?… Ответьте мне. Только без шуток и острот.
Волошин оглянулся, внимательно посмотрел на крохотную деревянную избушку отшельника, укрытую под сенью берез и безмятежно стоящую здесь уже почти шестьсот лет…
— Церковники называют его святым… Ну что ж, пусть называют. Это их дело… А я думаю, Настенька, что этот человек был мыслителем, философом. Вот я записал в Вологде одно место из его философского трактата «О падающих звездах». Послушайте, что написал этот умный русский человек шестьсот лет назад, сидя у лучинки вон в той крохотной избушке…
— Читайте, — сказала Тася.
— «…Одни говорят, что это падают звезды, а другие, что это злые мытарства. Но это и не звезды и не мытарства, а отделение небесного огня, насколько нисходят они вниз, расплавляются и опять сливаются в воздухе. Поэтому никто не видел их на земле, ибо всегда они рассыпаются в воздухе…»[6]
— Удивительно! Ведь это же учение о метеоритах… — тихо проговорила Тася.
— Да… Он точно и ясно охарактеризовал небесное явление в те годы, когда никто не смел и не умел так думать. И при этом, заметьте, Настенька, никакой мистики и метафизики. Это чистейший материализм.
— Но что заставило этого человека бежать сюда?
— Думаю, что для подобных размышлений в те годы северные лесные дебри были самым подходящим местом, — ответил Волошин и, обведя взглядом красивый уголок, добавил: — Видимо, это была натура созерцательная…
Так Тася и Волошин бродили по древней русской крепости. Не станем говорить громких фраз об изумительном северном памятнике русской старины, куда судьба случайно забросила двух московских комсомольцев. Скажем лишь, что монастырская крепость эта не выдумана: автор был в ней и испытал там величайшее удовольствие. Куда ни бросишь взгляд — всюду прекрасные произведения русского древнего зодчества. И, чтобы почувствовать всю красоту этой крепости, чтобы понять ее форму, простую, строгую, могучую, рассчитанную лучшими военными строителями русской старины, ее нужно увидеть…
На юношу и девушку, бродивших по всем уголкам Сиверского монастыря, действовало, кроме всего, и другое: густые заросли полыни, васильки, ромашки, зеленый ковер на лужайках дворов, свежее благоухание земли под небом ослепительной ясности, — все это воспринималось ими как музыка и кружило голову…
Совсем иначе воспринимали монастырскую обстановку Кортец и Джейк Бельский. Они приехали в этот монастырь на неделю раньше, чем Тася, Волошин и профессор Стрелецкий. Джейк успел уже обнаружить ход в подземелье — в погребе под самой высокой крепостной башней, именуемой Кузнецкой. Но оказалось, что ход этот завален кирпичом и грунтом. Директор монастыря-музея Анышев объяснил «московскому» и парижскому гостям, что обвал произошел вследствие подкопа почти триста пятьдесят лет назад, во время осады монастырской крепости польскими и литовскими интервентами… Чтобы расчистить ход в подземелье, требовались большие земляные работы, но Джейк уже договорился с местным райисполкомом о рабочих и о транспорте. Расходы брал на себя музейный фонд, за представителя которого Джейк себя выдавал.
В данную минуту Кортец и Джейк также путешествовали по монастырю и обменивались такими мыслями:
— Как вы думаете, Джейк, во что обошлись расходы по сооружению всей этой махины?
Джейк быстро извлек свою записную книжечку, в которой было записано все, вплоть до имени и отчества начальника речной пристани.
— Сию минуту, месье… Сорок пять тысяч рублей… В переводе на современные деньги это около десяти миллионов долларов…
— Я купил бы его, если бы он продавался и если бы не торчал в такой дали от Парижа. Я показывал бы его восторженным историкам и искусствоведам, — воодушевляясь, говорил Кортец, шагая вдоль могучей крепостной стены. — За большие деньги я пускал бы сюда отдыхать усталых богачей. Монастырь-санаторий для нервных и издерганных людей! Экстра!.. А вон тот благоуханный дворик с полынью — это для влюбленных. Поцелуй в тишине и в зарослях такого дворика входит в сердце, как нож…
— А я сдавал бы этот монастырь в аренду Голливуду… — мечтательно произнес Джейк.
— Правильно! — крикнул Кортец и, вздохнув, добавил: — Странно! Советская Россия страна, где нельзя безнаказанно быть дураком. Это впечатление выносят все здравомыслящие иностранные гости. А между тем… Чем, если не глупостью, можно назвать то, что такое доходное сооружение прозябает и пустует где-то в глуши?
— А вот Ивану Грозному как раз это и нравилось, месье.
— Ну, у него были свои соображения, кстати, видимо, тоже не лишенные материальной основы. Кто-кто, а он, наверное, знал, что его книжечки стоят десятки миллионов долларов… У русских есть такая пословица: «Подальше положишь — поближе возьмешь». Запомните ее, Джейк.
Кортец и Джейк не спеша шагали по узкой зеленой полосе земли, отделявшей Сиверское озеро от монастырских стен и башен. Здесь, так же как и во всем монастыре, стояла вековая тишина, лишь робкие волны вели тихий разговор на пологом берегу озера…
Джейк оглянулся. За ним по пятам шел мрачный монастырский сторож дед Антон. Его мучила одышка, но он шел, сопя и тяжко ступая по пушистой траве своими огромными сапогами.
— Зачем вы взяли его с собой, месье? — кинув недовольный взгляд на старика, спросил Джейк по-французски.
— У него все монастырские ключи, товарищ Богемский. Это здешний апостол Петр, — посмеиваясь, ответил Кортец.
— Вы забыли, что я сотрудник Музейного фонда, месье. Я отберу у него все ключи и пошлю его к черту, — холодно сказал Джейк.
