— Сколько? Неделю? Две? Три?
Мальчик озадаченно посмотрел на него.
— Да.
— Что да?
— Неделю. Или две. — Он огляделся, слегка покраснев. — С тех пор я три раза ходил в туалет по большому. Я теперь так измеряю время. А по-другому — никак. Он даже не пил воды. Я подумал, что он, может быть, призрак священника. Как в том фильме, про Зорро. Только там был не призрак и не священник. А нехороший банкир, который хотел заполучить себе землю, потому что там было золото. Мы с миссис Шоу ходили в кино. На Таймс-сквер.
Стрелок не понял, о чем говорит мальчик, и поэтому промолчал.
— Я испугался, — добавил мальчик. — Я боялся почти все время. — Его лицо вдруг задрожало, словно хрусталь под напором предельно высокой, разрушительной ноты. — Он даже не стал разводить костер. Просто сидел. Я даже не знаю, спал он или нет.
Так близко! О боги! Так близко… Несмотря на невероятную обезвоженность организма, руки стрелка стали влажными, липкими.
— Тут есть немного сушеного мяса, — сказал ему мальчик.
— Хорошо, — кивнул стрелок. — Замечательно.
Мальчик поднялся, чтобы сходить за обещанным мясом. В коленках легонько хрустнуло. Держался он прямо. Ладная, стройная фигурка. Пустыня еще не успела его иссушить. Руки были чуть-чуть худоваты, но кожа, хотя и загорелая, еще не загрубела и не растрескалась. «Он полон соков, — подумал стрелок. — И, наверное, песок набился ему в мозги. Совсем он тут одурел от жары. Иначе он бы забрал у меня револьвер и пристрелил бы на месте, пока я валялся без чувств».
Хотя, может быть, мальчик просто об этом не подумал.
Стрелок отпил еще воды. «С песком в мозгах или нет, но он — не отсюда».
Джейк вернулся с вяленым мясом, разрезанным на небольшие кусочки. Мясо было жестким, жилистым и щедро сдобренным солью — у стрелка защипало губы, сплошь в мелких трещинках и язвочках. Он ел и пил, пока не почувствовал, что в него уже не лезет. Мальчик едва притронулся к пище.
Стрелок внимательно изучал Джейка, а тот спокойно выдерживал его взгляд.
— Откуда ты, Джейк? — наконец спросил он.
— Я не знаю. — Мальчик нахмурился. — Не знаю. Я знал, когда только-только сюда попал, но теперь не могу вспомнить. Все расплывается, как плохой сон, когда ты уже проснулся. Мне часто снятся плохие сны. Миссис Шоу говорит, что это все потому, что я смотрю слишком много ужастиков по одиннадцатому каналу.
— Что такое канал? — У стрелка вдруг мелькнула совершенно безумная мысль. — Что-то вроде луча?
— Нет. Это по телику.
— Что такое телик?
— Ну… — Мальчик почесал лоб. — Такие картинки.
— Тебя кто-то привел сюда? Эта миссис Шоу?
— Нет, — сказал мальчик. — Я просто здесь очутился.
— А миссис Шоу, это кто?
— Я не знаю.
— А почему она называет тебя Бамой?
— Не помню.
— Какая-то ерунда получается, — буркнул стрелок.
Ему вдруг показалось, что мальчик сейчас заплачет.
— Я правда ничего не знаю. Я просто здесь оказался. Если бы вы спросили меня вчера, про каналы и телик, я бы вам все рассказал. А завтра я, может быть, даже не вспомню, что меня зову Джейк. Разве что вы мне подскажете, только вы мне ничего не подскажете. Потому что завтра вас здесь не будет. Вы уйдете, и я умру с голоду, потому что вы съели почти всю мою еду. Я сюда не хотел. Я не просил, чтобы меня сюда перенесли. Мне здесь не нравится. Тут жутко и страшно.
— Не надо так сильно себя жалеть. Держи хвост пистолетом.
— Я сюда не хотел, — повторил мальчик с ребяческим вызовом в голосе.
Стрелок съел еще кусок мяса. Прежде чем проглотить, долго жевал, чтобы выдавить соль. Мальчик тоже стал частью единого целого, и стрелок был уверен, что он говорит ему правду: он оказался здесь не по собственной воле. Он не хотел, чтобы так было. Плохо. Очень плохо. Это он, стрелок… он сам так хотел. Но он никогда не хотел грязной игры. Он не хотел убивать никого в Талле. Не хотел убивать Элли, эту некогда красивую женщину, чье лицо было отмечено тайной, которая все же открылась ей в самом конце, — тайной, к которой она стремилась и до которой добралась, сказав это слово, это девятнадцать, как будто открыла замок ключом. Он не хотел, чтобы его ставили перед выбором: исполнить свой долг или превратиться в безжалостного убийцу. Это нечестно: выпихивать на сцену ни в чем не повинных людей — посторонних людей — и заставлять их участвовать в этом спектакле, который для них чужой и непонятный. «Элли, — подумал он, — Элли хотя бы жила в этом мире, пусть в своем, иллюзорном, но все-таки здесь. А этот мальчик… этот проклятый мальчик…»
— Расскажи все, что ты помнишь, — сказал он Джейку.
— Я мало что помню. А то, что помню, это и вправду какая-то ерунда. Полный бред.
— Все равно расскажи.
Мальчик задумался, с чего начать. И думал долго.
— Было одно место… до того, как я здесь оказался. Такой большой дом, где много комнат, а рядом — дворик, откуда видны высоченные здания и вода. А в воде стояла статуя.
— Статуя в воде?
— Да. Такая женщина, в короне и с факелом… и еще, кажется, с книгой.
— Ты что — выдумываешь на ходу?
— Может быть, — безнадежно ответил мальчик. — Там еще были такие штуки, чтобы ездить на них по улицам. Большие и маленькие. Большие — синие с белым. А маленькие — желтые. Желтых было много. Я шел в школу. Вдоль улиц тянулись такие зацементированные дорожки. А еще там были большие окна, чтобы в них смотреть, и статуи в одежде. Статуи продавали одежду. Я понимаю, что это звучит по-дурацки, но те статуи продавали одежду.
Стрелок покачал головой, пристально всматриваясь в лицо мальчика — пытаясь распознать ложь. Но мальчик, похоже, не лгал.
— Я шел в школу, — упрямо повторил мальчишка. — У меня была… — он прикрыл глаза и пошевелил губами, как будто нащупывая слова, — сумка для книг… такая коричневая. И еще — завтрак. И на мне был… — он снова запнулся, мучительно подбирая слово, — галстук.
— Что?
— Я не знаю. — Мальчик безотчетно положил руку на горло. Этот жест всегда ассоциировался у стрелка с повешением. — Не знаю. Все это исчезло. — Он отвел взгляд.
— Можно я тебя усыплю? — спросил стрелок.
— Я не хочу спать.
— Я могу усыпить тебя, чтобы ты вспомнил. Во сне.
Джейк с сомнением спросил:
— А как вы меня усыпите?
— А вот так.
Стрелок вынул из патронташа один патрон и начал вертеть его в пальцах. Его движения были проворными, плавными — как льющееся масло. Патрон как будто перетекал от большого пальца к указательному, от указательного — к среднему, от среднего — к безымянному, от безымянного — к мизинцу. На мгновение исчез из виду, потом появился опять. На долю секунды завис неподвижно и двинулся обратно, переливаясь между пальцами стрелка. Мальчик смотрел. Его недоверчивое выражение сменилось искренним восторгом, потом — восхищением, а потом его взгляд стал пустым. Он отключился. Глаза закрылись. Патрон плясал в пальцах стрелка. Взад-вперед. Глаза Джейка опять распахнулись; он еще с полминуты понаблюдал за плавной пляской патрона и снова закрыл глаза. Стрелок продолжал крутить патрон, но Джейк больше не открывал глаз. Его дыхание замедлилось, стало спокойным и ровным. Неужели так надо? Неужели так и должно было быть? Да. Во всем этом была даже некая красота, хрупкая и холодная, как кружевные узоры по краям голубых ледяных глыб. Ему опять показалось, что он слышит, как мама поет ему песню, но не ту глупую детскую песенку про Испанию и дождь, а другую, такую же глупую и такую же милую, что доносилась из дальнего далека, когда он уже засыпал, легонько покачиваясь на краешке сна: Птичка овсянка, скорее лети, скорее лети и корзинку неси.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
