В четыре руки они уже почти все доделали, когда раздался звонок в дверь.
– Приехал! – как школьница взвизгнула Людмила и побежала открывать.
– На три метра… – зловеще шепнул Владимир в самое Наташкино ухо.
Она вздрогнула и опять внутренне сжалась.
Глава 9
Таких мужчин Наташка до этого никогда не видела. То есть сначала она вообще ничего не видела – гостя, гораздо более изящного, полностью заслонил собой здоровающийся Владимир. Потом на нем повисла Людмила. В буквальном смысле – повисла на шее, целовала его в щеки, повизгивала и даже болтала ногами в воздухе. Дядя Коля охал, смеялся и наконец взмолился о пощаде:
– Людка, мы же весим с тобой практически одинаково! Ты меня сейчас завалишь к черту. А Ираидка чего здороваться не бежит, невеста моя названная?
Людмила сказала:
– А мы ее не звали, дядь, она только что после больницы, ей пить совсем нельзя.
– Ну, так пусть и не пьет, кто ее заставляет?
– Ираида и настоящий джин? – влез Владимир. – В одном пространстве? И не пересекутся? Я клеветать не хочу, любое другое спиртное – это она спокойно проигнорирует. Но сразу – ты, преферанс и ирландский джин!.. Ни за что не удержится.
– Так чего ж ты, дурень, джин-то купил? Другую отраву сняли с производства, что ли?
Пока Владимир оправдывался, Наташка наводила на столе окончательное совершенство. Хорошо бы уйти прямо сейчас, но, наверное, надо поздороваться. Или не надо? Как плохо, что она совсем не знает всех этих правил, которые, безусловно, существуют, но ей их никто пока не объяснил.
Наконец хозяева расступились, и в проеме двери появился мужчина. Даже, наверно, не мужчина, не мужик, и уж ни в какую погоду не «дядя». Наверное, лучше всего ему подошло бы определение «джентльмен». Он был довольно высок ростом, но худощав и строен, так что на фоне огромного Владимира выглядел совсем не крупным. Очень темные, почти черные волосы были коротко подстрижены, из-за двух глубоких залысин лоб казался высоким. Брови были цвета воронова крыла, как сказала бы Наташкина мамка, невероятно густые и вразлет. Но больше всего поражали глаза. Наташка всю жизнь собственные очень светлые глаза терпеть не могла и охотно поменяла бы этот цвет на что угодно. Но о таком цвете глаз, как у этого джентльмена, даже мечтать глупо. Если исключить контактные линзы как идею. Глаза у гостя были ярко-синие, при этом – довольно темные. Не бывает у людей таких глаз. В природе не бывает.
А еще он был безупречный. Она не могла подобрать другого слова. Как бы человек тщательно ни готовился к празднику, обязательно какая-нибудь складочка вылезет не вовремя, волосок с расчески упадет, пятнышко грязи на обуви окажется, заусенец останется, да что угодно. Все это было не про него. Ему бы десять лет скинуть – и на конкурс красоты любого уровня, хоть и мирового. Стопроцентная победа. А так… Людмиле двадцать восемь. Он ей дядя, значит, ему сильно за сорок. Вот если бы она была красавицей, кинозвездой какой-нибудь, она бы себе локти искусала на тему где его… ну, не семнадцать, ладно, ну, хотя бы тридцать лет. Как удачно все-таки, что он старик, а она уродина…
– Здравствуйте, мадмуазель! Позвольте представиться: я родной брат матери хозяйки этого дома. Зовут меня Николай Георгиевич. А вы, как я понимаю, компаньонка моей племянницы… – Он замолчал и слегка приподнял свою удивительную антрацитовую бровь. Правую.
Издевается. Зачем он издевается, она же еще и слова не сказала! Через секунду до нее дошло, что как раз слова-то от нее и ждут. Но голос пропал. Совсем. Наташка сглотнула, подавила мучительное желание спрятать руки в карманы, кашлянула и хрипло сказала:
– Наташа…
– Нет, дорогая мадмуазель, Наташа – это имя, данное вам при крещении. Меня же интересует полная версия, потому что назвать женщину просто по имени я могу позволить себе только в двух случаях: либо мы должны состоять с ней в родстве, либо она тоже должна звать меня по имени. Для последнего мы с вами не слишком хорошо знакомы, да и разница в летах у нас с вами значительная. Так что окажите любезность, представьтесь полностью.
Если бы Наташка могла себе представить, что имечко ее папашки-алкоголика, замерзшего под собственным забором десять лет назад, пригодится ей еще до пенсионного возраста, она бы очень удивилась. Но вот же, пригодилось…
– Аркадьевна. Меня зовут Наталья Аркадьевна Антонова.
– Великолепно, – чему-то ужасно обрадовался невозможный красавец Николай Георгиевич. – В таком случае позвольте проводить вас к столу.
– Как вам будет угодно, – сухо сказала Наташка и окончательно расстроилась. Почему он над ней смеется?
За ужином театр одного актера продолжился. Началось со стула. Наташке никто никогда не подавал стул, чего она, инвалид какой? Минуту она искренне не могла понять, зачем Николай Георгиевич стоит у нее за спиной, пока не выдержала Людмила. Сказала: да садись же ты, наконец, а иначе он полвечера так простоит. Задавив подозрение, что этот насмешник просто уберет стул, когда она начнет садиться, Наташка, наконец, устроилась за столом.
Дальше началось еще смешнее: он вставал всякий раз, когда вставала она, а прыгать ей, обслуживая четыре персоны, приходилось через каждые пять минут. Слава богу, что Андрюшка поел быстро и ушел к себе. Ее кулинарные таланты обсуждались и превозносились, даже если речь шла о тех блюдах, которые готовила Людмила, пока они с Владимиром по базару бегали. И никто из хозяев не пытался его оборвать, вот что было самое обидное.
За то время, что Наташка провела в доме Сокольских, над ней так откровенно потешались в первый раз. Почему Людмила позволяет ему это? Может, зависит от него, так же, как она, Наташка, в свое время зависела от Маратика? Да нет, чепуха, через каждые две минуты хохочут в один голос. Может, она здесь просто лишняя? Собрались люди по-семейному поужинать, а тут она, сбоку припека и вообще хуже татарина? Ну и чего тогда прямо не скажут? Сказали бы сразу, без этих обидных намеков. Так нет же, когда она с Андрюшкой уйти хотела, – не пустил. Этот наследный принц, красавец невозможный. Хорошо хоть с джином своим сразу отстал, когда Людмила сказала, что Наташке алкоголь предлагать не надо, все равно не будет.
Ужинала честная компания часа два, не меньше. На перекуры мужчины выходили во двор. Вообще-то Владимир курил на кухне или в туалете, но в две трубы решено было дымить подальше от некурящих женщин, на свежем воздухе. Как только Наташка и Людмила остались вдвоем, Людмила обратила внимание на странную перемену в Наташкиной внешности. Казалось, что та быстренько сбегала куда-то и накрасила глаза: потемнели веки, обозначились ресницы. Людмила не сразу сообразила, что ее помощница по хозяйству изо всех сил долго сдерживала слезы, да так и не сдержала.
