Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

…Глядя на рассекающую руками и ногами утренний воздух Золу, Антон подумал, что она замыслила невозможное. Путь к белому дворцу, зеленой траве, цветам, голубому бассейну за бетонным забором неимоверно труден. В общем-то его нет, этого пути. И в то же время он есть. Кто-то ведь живет в особняках. Путь есть для тех, кто верит, кто ставит жизнь на кон. Антон не верит — для него нет. Зола верит — для нее есть.

Больше всего на свете Антону хотелось исчезнуть, собрать котомку и уйти куда глаза глядят, хотя бы снова в работники к инвалидам. Ему ли не знать, чем заканчиваются бандитские штурмы городов? Шансов остаться в живых нет! Как, впрочем, не больно много их и если он, вор и дезертир, побредет с котомкой без денег и документов.

— Ваза твоя, — Антон подумал, что даже если бы он спрыгнул с сосны без вывиха, то вряд ли бы устоял против такого мастера борьбы, как Зола. — Во дворце ей в самый раз.

Зола вдруг незаметной подсечкой бросила его на траву. Антон поймал ее руку, взял вместе с шеей в «замок».

— Э… да мы сопротивляемся, — пробормотала Зола, высвободила руку, играючи ударила Антона по ребрам. Антон взвыл от боли. — Прости, забыла… — засмеялась Зола, упала на спину, раскинув руки.

— У тебя нет крестика на ноге, — сказал Антон. — Ты что, можешь рожать?

— Не думаю, — Зола только что закончила физические упражнения, но уже дышала ровно. — Я здесь десять лет живу, но не слышала, чтобы хоть одна родила. Дети есть, но их привозят.

— Все равно, ты не можешь знать точно, если нет крестика.

— Наверное, — согласилась Зола, — никто ничего не может знать точно.

Антон подумал: вполне возможно, она уже сегодня будет спать с Конявичусом — что за имя? — или с Ланкастером, да мало ли с кем? Это было так же очевидно, как то, что ему не усидеть на заповедной территории, не сшить на зиму шубу из звериного меха, не собрать урожай пшеницы и овощей, не насушить впрок табака. В мире, как и прежде, не было ничего постоянного. Ничего нельзя было взять с собой в следующий день, кроме собственного — хорошо, если одетого и живого, — тела.

— Ты сможешь сделать мне документы? — спросил Антон.

— Если мы победим — у тебя будет все, — ответила Зола. — Если нет — документы тебе не понадобятся. Мне пора. Встречаемся на закате у красной проволоки.

14

Антон шел к Елене, недоумевая, почему Зола не проявила интереса к загадочной старушке. Ему казалось, он делится с ней важной тайной, Зола же откровенно скучала.

— Не веришь? — спросил Антон.

— Почему? Верю, — зевнула Зола, — да только что мне до этого?

— Нет дела до страны, где люди живут не так, как мы? — удивился Антон.

— Эти люди сознательно отказались от свободы и демократии, — ответила Зола, — они там ходят по гудку на работу, молятся на своих вождей, спят под одним одеялом, растапливают льды пламенными задницами. Раньше, говорят, Антарктида была белая — стала красная от их знамен с двадцатью бородатыми дураками. Там у них хуже, чем у нас в борделе. Пошли они!

— А если там у них лучше, чем у нас в борделе? — Антон по молодости лет и недостатку средств еще ни разу не был в свободном демократическом борделе, но сомневался, что в борделе очень хорошо.

— Твоя старуха — сумасшедшая. Она все врет. Там никто не был. Они боятся пускать к себе свободных людей. Ты бы согласился жить в стране, где вместо свободы эта… как ее… осознанная необходимость? Я не хочу, чтобы кто-то что-то за меня необходимо осознавал!

Антон подумал: так мог бы ответить его друг Бруно, который в отличие от Золы не читал «Дон Кихота». Еще недавно Антону казалось, что книги, как редкие звезды, плавают в океане темных голов. Отдельные головы зажигаются от книг, как лампочки. Пусть и на ограниченном пространстве, но тьма убывает. Антон печалился, что в свободнейшем и справедливейшем из миров мало книг и много тьмы. От Елены он узнал, что в другой стране с книгами проблем нет. Книги там абсолютно доступны и бесплатны, как, впрочем, и многое другое. Родная — свободная — страна, таким образом, представала темным кладбищем. Чужая — тоталитарная — залитым светом читальным залом. Антон подумал, что, должно быть, там читают другие — тоталитарные, исповедующие коллективизм и коммунизм, сочиненные этими самыми двадцатью бородачами — книги. Но Елена сказала, нет, те же самые, что и здесь. Все написанные когда-либо жившими авторами книги. «Если, конечно, у вас еще пишут и издают книги», — добавила она. Еще Елена сказала, что раньше, когда в стране Антона существовали писатели, их произведения передавали по радио. Они у себя в Антарктиде записывали через космические спутники эти произведения и немедленно их издавали. «Они становились бестселлерами, — говорила Елена, — в них было то, чего не было у наших писателей». — «Что же это?» — спросил Антон. «Ощущение смерти, — ответила Елена, — у нас большой спрос на такую литературу». Антон подумал, что с удовольствием поделился бы с кем-нибудь собственным ощущением смерти. Да только с кем? В стране определенно наблюдался избыток этого товара. «Все люди смертны», — заметил он. «Да, но лучшие умы человечества во все века считали это величайшей несправедливостью, — возразила Елена. — В партийной программе так и записано: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение людей будет жить в новом мире по законам справедливости».

Антон подумал, что не всегда книги — свет. Существует тьма, которую не победить никакими книгами. От книг она становится еще непрогляднее. Пример подобной тьмы являла Зола, прочитавшая книг больше, чем Антон. Зола стремилась изменить мир на доступном ей пространстве. У нее было свое понимание законов справедливости. Посреди несправедливого — старого — мира она хотела справедливости и соответственно нового мира — для себя. Зола была сама себе партией, сама себе торжественно провозглашала. «Но чего можно торжественно провозглашать, если мир уже устроен по законам справедливости? — вдруг подумал Антон. — Вот только кем?» По залитой светом стране читальных залов пробежала тень. Антон утвердился в мысли, что мир — не важно, старый или новый, несправедливый или справедливый — безнадежен.

Он испугался, что Елена, пока они не виделись, умерла, что теперь ему не узнать ничего нового про страну, попасть в которую хотелось больше всего на свете. Пробегая мимо ловушки, Антон заметил, что петля захлестнула зверя не до смерти. Антон остановился, хоть и спешил. Зверь должен был рвануться в сторону и тем самым лишить себя жизни, но он стоял прямо перед Антоном, не двигаясь, осознанно не желая помогать охотнику. Зверь в общем-то был не нужен Антону. Доставая нож, чтобы перерезать веревку, Антон вспомнил рассказ Елены, как звери зимой сожрали тянущего санки с дровами инвалида. Рука дрогнула, но перерезала веревку. У зверя не оставалось сил, чтобы полоснуть Антона зубами по руке. Хрипя и кашляя, он потащился прочь.

— Считай, что сегодня мир существует по законам справедливости, — сказал, глядя на удаляющуюся серую спину, Антон.

Дверь в подвальчик Елены была приоткрыта. И вновь Антон услышал странное тиканье, словно под тряпьем на лежанке скрывались большие часы. Но под тряпьем скрывалась маленькая, высохшая Елена, и тикать, следовательно, там было нечему. Антон разгреб тряпье. Глаза у Елены были закрыты, рот открыт, лицо покрыто красными пятнами, руки мелко дрожали. Он потрогал ее руки. Они были холодны, как металл на морозе. На синих ногтях как будто выступил иней. Антон пожалел, что не захватил с собой самогон. В прошлый раз одуванчиковый огонь быстро растопил иней. Елена открыла глаза.

— Мы с тобой еще попьем самогона, — сказал Антон. Елена с трудом приподнялась. Антон насовал ей под спину тряпья.

Несколько кирпичей наверху было выставлено. В дыру носом вниз спускался солнечный конус. Он опускался точно на нарисованный на дощечке размеченный круг — солнечные часы. Сейчас было около десяти часов утра. На круге, заряжаясь от солнца, лежала зажигалка «Слава КПСС!». «Бог с ней, с зажигалкой, — подумал Антон. — Пусть старуха живет».

— Можешь взять, — сказала Елена, — она мне больше не понадобится.

Антон мечтал об этом, но сейчас зажигалка была ему не нужна.

— Очень прочная вещица, — продолжила Елена. — Однажды я колола дрова, ударила по ней топором — ни царапины. Потом потеряла ее… лет на пять. Нашла на грядке — ей ничего не сделалось.

— Из тебя бы получился отличный рекламный агент, — сказал Антон.

— Если только на том свете, — усмехнулась Елена. — И очень скоро.

— Человеку не дано знать! — Антон вдруг оглох, собственный голос звучал как чужой и как будто издалека.

— Мне дано.

— Да, но с таким сердцем… — пробормотал Антон.

— В сердце-то и дело, — сварливым и, как показалось Антону, совершенно здоровым голосом произнесла Елена. — Сердечко, видишь ли, надо остановить.