трамвайных встреч, всегда для меня интересных, но не более. И лишь последние 3 – 4 года при относительной свободе от служебных занятий сошлись близко, стали общаться часто и, как мне хотелось бы сейчас себе представить, с взаимной удовлетворенностью.
Ю. А. был большущий юморист. Кажется, не оставлял вне своего внимания и соответствующей на то реакции ни одной необычной, неудачной или ошибочной подвижки своих визави. Обладал сильной памятью и мог с остроумием рассказать о событиях далекого прошлого, давно всеми забытых либо опущенных в силу слабой наблюдательности.
При нашей первой пенсионерской встрече он, вспомнив о том далеких лет походе и пребывая в своем амплуа, не преминул тут же рассказать байку, как я в наглаженных якобы брюках (купленных мною перед походом за десятку, вместе с такой же цены парусиновыми
штиблетами) подтягивал их кверху для сохранения складок на штанинах, и как на это реагировал (не менее остроумный) Г. Н. Краузе: «Посмотрите-ка на того пижона, как он там в своей лодке усаживается, будто в театральное кресло». Правда, мне не составило труда парировать Муйземнека и напомнить, как «пижон» каждое утро омывался нырянием в холодную воду, когда вся остальная братия совершала то же протиранием глаз пальцами своих грязных рук, а в воду залазила не ранее полудня при ярком солнышке.
Другой случай. Договорились мы как-то с ним поехать в лес за грибами. С его разрешения пригласил для компании Диму Балабанова, знавшего чуть не все окрестные грибные места и, кроме того, превосходно, как мне было давно известно по многим с ним походам, ориентировался в любом лесу без карт и компаса. Дима, после того как мы слезли с поезда и слегка углубились в лес, оказавшись на свободе, разошелся и чуть не каждую свою фразу, с восхищениями о природе, найденном грибе или ягоде, стал сопровождать весьма однообразными непечатными словами. Я попытался остановить поток его красноречия: «Такие слова, Дима, «хороши», когда к месту». Без толку. Дима продолжал в том же духе и с той же частотой. Со стороны Муйземнека, удивляюсь, – никакой реакции, хотя по всему о нем знаемому должна бы быть.
Остановились на привал. Солнце, пригорок, светлый лес, тишина. Отличное настроение. Достаем припасы. Дима же под впечатлением, видимо, своего еще с утра завода, вместо того, чтобы заняться «делом», начинает снова портить нам настроение, но теперь уже в другом духе.
– Утром, – с подробностями рассказывает нам, – слупил пару яиц, столько же котлет с добрым гарниром, еще чего-то – не помню, выпил кофейку. Есть не хочу.
– Ну, кто же так поступает, – говорю ему, – собрался в лес с компанией, знаешь, что будет остановка, костерок, чаек. А ты… – Тут, как бы продолжая за меня, без малейшего заметного перерыва, Муйземнек:
– И вообще, мать ты такой и этакий… – А далее еще несколько «слов» к тому самому месту, о котором я толмачил целое утро. После столь образного муйземнековского назидания Дима не произнес ни одного матерка за весь оставшийся наш поход.
Или. Принимаю я как-то у себя дома Муйземнека и еще одного Юру – Петрова. По какому случаю – не помню, да это и неважно. Сидим за столом и как обычно ведем разговор о прошедших временах, естественно, с перечислением разных фамилий. На последние у второго Юры феноменальная память. Причем почти без исключения, кто бы и кем бы не был назван, оказывается либо родственником Петрова, либо давним его, с детских, школьных или институтских лет, приятелем. На худой конец, хорошим знакомым или родственником близкого друга. Не отметить сего факта и не поддержать любую названную фамилию, обязательно добавив к ней еще имя и отчество, – он не может.
Сидим вот так, болтаем. Названы уже десятки фамилий. Вспоминаем все трое, но с одной особенностью: Юрины фамилии идут без комментариев об их известности, наши же – обязательно с таковыми в упомянутом выше духе. И вот наконец, после очередного эмоционального всплеска, только-только Юра собрался открыть рот для уведомления нас о своем еще одном давнем знакомстве с названным мною человеком, как, намеренно его упреждая, Муйземнек:
– Друзья, а ведь я Пал Палыча знал еще с пеленок…
До Петрова юмор не дошел. После муйземнековских подробностей о том, как близок был ему П. П. и как тот не раз качал его на своих могучих руках, Петров продолжал в прежнем духе. Оказалось, и он знал П. П., разве несколько позже. Ну не чудо ли Муйземнек, ведь надо же было прореагировать так своевременно, точно и без осечки! Сказать «к месту» – коронный его номер. Играл он безукоризненно, ожидая подходящего момента (как и в приведенных случаях) с терпением, достойным блестящего охотника. Стрелял лишь после того, как дичь была видна всем, дабы все присутствующие могли четко запечатлеть его меткий выстрел.
У меня нет данных для компетентной оценки его деловых качеств, но, судя по тому, что я знал, видел и слышал из разговоров с ним и о нем, Ю. А. и тут был вполне заведенным, неравнодушным к делу человеком, вечно чего-то пробивающим, доказывающим и предлагающим свои проекты. Занимался всем этим фактически до последних дней и, будучи уже больным, мотался по разным командировкам, а чуть не за месяц до смерти по его просьбе я организовывал ему встречу с моим братом Леонидом по вопросу разработки проекта какой-то дробилки. Кажется, это была последняя его идея. Он не выходил уже из дома, но на встречу явился вполне собранный, точно в назначенное время и с большой внутренней заинтересованностью доложил нам о сути проблемы, о своих предложениях по ее решению.
Удивительная человеческая одержимость! Я несколько раз ему звонил после, напрашивался зайти, но он каждый раз просил отложить встречу. Ни разу не жаловался, говорил лишь: «Вот чуть-чуть аклимаюсь и поговорим»… Встретились на могиле.
А вот что мне вспомнилось в связи с кончиной Л. Кузнецова.
Смерть всегда неожиданна, даже когда о ней думают и ее ждут. Смерть Кузнецова не могу воспринять и не только потому, что лишь несколько дней назад его видел и разговаривал с ним – неизменно веселым, здоровым и ни на что не жалующимся, – но и потому, что он как запечатлелся в моей молодой памяти здоровенным мужиком – атлетом, так всегда таковым для меня и оставался.
Помню его взлетающую над сеткой руку, мощно всаживающую мяч в середину вражеской площадки, что особенно бывало впечатлительно на фоне наших отдельских игроков и совсем уж до гротескности зрелищно, когда однажды вместе с ним в команде играли два ее «сильнейших» из
