Узнав о поведении своего сына, Луиза Савойская не на шутку разгневалась. Она отлично понимала, что из-за юношеского легкомыслия и пустой интрижки ее сын может навсегда лишиться долгожданной короны. Кроме того, ей было совершенно ясно, что среди всех прочих причин именно из-за этого королева Мария так активно охотится за ним.
Хорошо понимая коварную игру тонкой и хитрой англичанки, Луиза приказала баронессе д'Омон и жене своего сына Клод безотлучно вести при королеве караульную службу: найти любой предлог быть при ней и наблюдать за всеми ее словами и поступками. Днем обе дамы читали и вышивали с ней, но ночью дело доходило до того, что обе попеременно одна за другой ложились почивать вместе с королевой.
Последние недели декабря 1514 года над Иль-де-Франсом бушевали метели. Сила их была такова, что ветер вырывал с корнями деревья, сносил крыши зданий, валил колокольни. Волки, осмелев от голода, появлялись даже у ворот Парижа, а самые отважные и голодные из них проникали в город. Смерчи проносились по Франции. Поговаривали, что наступают страшные времена конца света.
А в Турнеле в это время, в ее мрачных залах, раздавались глухие и мрачно звучащие слова молитв во здравие короля… В это самое время, когда природа, казалось, совсем отвернулась от человека и Богу были не слышны его молитвы, в одной из огромных мрачных зал Турнеля умирал Людовик XII.
На Рождество умирающий призвал к своему изголовью Франциска Ангулемского. При виде умирающего тот даже не смог сдержать улыбки, которую тотчас заметил король. Сейчас его в особенности заботила судьба дочери. Он боялся, что Франциск Валуа испортит ей жизнь. Его личный опыт, как и опыт предков, подсказывал это.
Умирающий вспоминал о несчастной Жанне Французской, некогда им низко отвергнутой, и о своей благочестивой жене Анне. Конечно, Людовик XII знал о том, что молодой герцог влюблен в королеву Марию, и потому время от времени уста его повторяли всего несколько слов:
— Клод, моя дорогая маленькая Клод! [75]
1 января 1515 года ровно в десять часов вечера король скончался.
Глава 4 Король умер. — Да здравствует король!
В это самое время, несмотря на ужасную метель, придававшую этому и без того печальному событию еще больше трагизма, Турнельский замок покинули два всадника. Один из них направился и Роморантен, чтобы сообщить проживающей там Луизе Савойской, что сбылась ее золотая мечта — сын ее стал королем, другой всадник отправился в особняк Инлуа в Париже, где в этот поздний час Франциск пировал со своими друзьями.
Едва успев войти, гонец поклонился:
— Король умер! Да здравствует король!
Тогда все присутствующие молодые люди воскликнули радостно:
— Да здравствует король! Да здравствует король Франциск!
Кончилось царствование Людовика XII. Королева Мэри, по счастью, не ждала ребенка, хотя «Франциск хорошо понимал, что, пока оплакивали ее супруга, она была вполне способна зачать наследника, воспользовавшись в соседней комнате услугами какого-нибудь галантного стражника» [76] .
«Если попытаться вкратце подвести итоги царствования Людовика XII, то окажется, что все, что ему удалось завоевать в результате итальянских походов, было потеряно. Может показаться, что вся деятельность короля в конечном счете потерпела краж. Однако будет ли справедлив такой приговор? Потомки его в XVI столетии отнеслись к нему совсем: по-иному: на первое место они ставили экономический расцвет Франции, достигнутый в годы его правления, а главное, мир, наконец, прочно воцарившийся к стране, пережившей весьма бурный и неспокойный XV век. „Время правления этого короля, справедливого, экономного, когда речь шла о его собственных нуждах, и щедрого в других случаях, не случайно с ностальгической грустью вспоминали в последующие десятилетия в истерзанной внутренними войнами стране. Не удивительно, что современники, как и его придворный историограф Клод де Сейсазель, восхваляли его. Историки позднейших эпох, начиная с Мишле, заговорившего о „королевской тупости“ (royale stupediste), считали своим долгом подчеркивать известную ограниченность Людовика XII. Безусловно, очень часто противники его были гораздо менее щепетильны в выборе средств“ более изобретательны в достижении целей и изощренны. Все же вряд ли справедливо считать этого короля слабохарактерным, не слишком далеким, ограниченным и негибким… Во времена тяжелейших бедствий, в 1512–1514 гг., Людовик XII вывел страну из, казалось, безвыходного положения, когда его противники покушались даже на его трон. Франциску I наследство досталось уже в полном порядке» [77].
Уже известный и даже полюбившийся нам Брантом (ибо к кому же обращаться за расспросами по поводу того времени, как не к нему) позволит сравнить трех французских венценосцев, и всех в интересующем нас аспекте. Вот что он говорит о Людовике XI, Карле VIII и Людовике XII, так тесно слитых и связанных теперь в нашем сознании на кратких и немногочисленных страницах нашей истории:
«Часто — и даже в самое последнее время — при дворах знатных французских сеньоров и королей любили перемывать косточки сих благороднейших особ [78] . И не встречал светских угодников, кои бы не нашли что сказать о них иногда лживого, а подчас и истинного. Но должно всячески порицать такой обычай: нельзя покушаться на доброе имя дам — особливо из высшего общества. Причем я имею в виду как тех, что не прочь поразвлечься, так и иных, кои к столь пагубному зелью питают отвращение и пригубливать его не намерены.
Как я уже сказал, при дворах последних наших королей процветали тайное злоречие и пасквили — что вовсе не согласно с простодушными обычаями предков, например, доброго нашего монарха Людовика XI, уважавшего простоту нравов и — как передавали — любившего трапезовать в обширных залах, пригласив к с своему столу множество достойных людей (как приближенных к нему, так и прочих), а самые ловкие, бойкие и неутомимые в любовных забавах с нашими прелестницами там были привечаемы особо. Он и сам не отказывался подавать в этом пример — желая все познать и поделиться своими откровениями с кем ни попадя.
А это, что ни говори, большое непотребство. О жене он был и весьма дурного и чрезвычайно высокого мнения, ценя ее за благоразумие и добродетель, — и благо ей, ибо, будучи от природы нрава подозрительного и угрюмого, он бы не смог сдержаться — и стал бы поносить ее, как и прочих. Когда же он умирал, то приказал сыну своему [79] любить и весьма почитать матушку, однако не давать ей брать верх над собой: „…Но не потому, что она недостаточно благоразумна и целомудренна, а из-за того, что в ней более бургундской, нежели французской крови“ [80] . И в силу этих же причин король никогда не любил ее, заботясь лишь о законном потомстве, а добившись оного, вовсе оставил о ней попечение. А держал ее затем в замке Амбуаз — как простую придворную даму, — уделив ей крайне скудное содержание, принуждая носить небогатые наряды, словно какую-нибудь фрейлину. Он оставил при ней очень небольшой двор — и велел проводить время в молитвах, а сам загулял и весело прожигал свои дни. Можете сами представить, как плохо при столь малом почтении к нежному полу — высказывался о нем сей государь; да и не он один: имена известных ему особ [81] кочевали при дворе из уст в уста — и не потому, что он порицал любовные ристалища либо хотел покарать самых рьяных и неистовых, но излюбленнейшим его удовольствием оставалось лить на них словесные помои [82] — а оттого бедняжки не всегда могли так свободно (как им было по нраву) взбрыкивать и пускаться в амурный галоп. В его правление непотребству не было положено предела — ибо сам король и его придворные весьма способствовали развращению нравов и тягались в этом друг с дружкой и бахвалились, смеясь — при людях или келейно… кто измыслит наискабрезнейшую историю о своих похождениях, постельных ухищрениях… и прочих безобразиях. Конечно, сильных мира оставляли в покое — о них судим лишь по видимости и по тому, как они держались прилюдно [83] ; думаю, что им было гораздо легче жить, нежели большинству тех, кому выпало обретаться при последнем нашем покойном короле [84] , который — как я помню — держал их в строгости, отчитывал и укрощал, а подчас пречувствительно наказывал. А о Людовике XI я слыхал именно то, о чем поведал».
