Нечисть не заставила себя долго ждать, одна из теней вдруг зажила своей собственной жизнью. Тень просачивалась из-под створки наглухо заколоченного окна, становилась все гуще и рельефнее. Сначала Гальяно увидел только руку с длинными, похожими на птичьи когти пальцами. Рука тянулась к клиентке, как раз над головой медленно сползающей по стенке рыжей. В тот самый момент, когда рыжая без чувств рухнула на пол, тень обрела четкие очертания. Теперь прямо за спиной переставшей кричать девчонки стояло нечто. Мужик, если быть точным. Мертвый мужик, если быть совершенно точным… И его сотканные из черноты руки уже гладили девчонкины плечи, а она, наверное, чувствовала, эти страшные прикосновения, но боялась обернуться. Правильно боялась, Гальяно уже и сам был не рад своему внезапно открывшемуся таланту вызывать гостей с той стороны. Теперь бы еще вспомнить, как загонять их обратно…
По всему выходило, что память его подводит, что все инструкции и заклинания позабыты напрочь, а нежить становится все реальнее, все осязаемее.
– Анна… – Голос прошелестел сброшенной змеиной кожей, такой же мерзкий, такой же страшный.
Тень склонилась над девчонкой, точно собиралась ее поцеловать. Нет, не поцеловать! Высосать жизнь – вот что она собиралась сделать!
Гальяно неожиданно для себя разозлился. Какой-то потусторонний упырь прямо у него на глазах пытается навредить его клиентке и безнадежно испортить его репутацию! Никогда раньше магистр не орал так грозно и так громко, никогда раньше не швырял магический шар с такой силой.
Шар разбился о стену в том самом месте, где еще пару мгновений назад покачивалась тень, осыпав клиентку дождем из осколков. А в следующую секунду на шее Гальяно сомкнулись невидимые пальцы, и он узнал, что такое настоящий страх.
Он еще трепыхался, хрипел и боролся, но уже почти смирился с неизбежным, когда дверь кабинета распахнулась, а под потолком невыносимо ярко и радостно вспыхнул электрический свет. Уже почти теряя сознание, Гальяно увидел перед собой озабоченное лицо Громова, а потом в нос шибанул запах гари, и свет снова погас…
* * *
Сказать, что Громов растерялся, когда девчонка заявилась к нему в салон, – это ничего не сказать. Хельга обещала, что после капель та забудет все напрочь, а не верить Хельге не было никаких оснований. И вот, пожалуйста…
…С татуировкой он провозился до самого рассвета. Делал свое дело и чертыхался сквозь стиснутые зубы, потому что ни один нормальный мастер не возьмется выполнить такой объем работы за столь ничтожно короткий срок, но Хельга сказала, что верит в него, и Громов старался, как мог. Картинку сделал на всю руку, но лишь контурно, кое-где красным прорисовал тени, добавил рельефа. Получилось не шедеврально, но вполне сносно. Можно сказать, что своей работой Громов остался доволен. Он набивал последнее хвостовое перо, когда за спиной послышался голос Хельги:
– Светает, мой мальчик, тебе пора!
Пора. А как, скажите на милость, он справится? Как доставит девчонку до дома? Ведь не потащишь же ее прямо в квартиру! Но и на улице не бросишь в такую сволочную погоду. Наверное, у Хельги был ответ на этот вопрос, но она лишь сказала:
– Я тебе доверяю, ты справишься.
Конечно, Громов справился, но чего ему это стоило! Воспоминания той ночи до сих пор свежи в памяти. После недолгих раздумий он решил не заморачиваться, накинул на девчонку свою куртку, на ноги ей нацепил старые тапки Гальяно.
На улице было темно и мокро, за шиворот расстегнутой куртки сыпал снег пополам с дождем. Громов с мрачной решимостью перекинул через плечо девчонку, слетающие тапки до поры до времени сунул под мышку. Свой выбор он остановил на маленьком скверике в нескольких минутах ходьбы от их двора, на секунду задумался, выбирая относительно сухую скамейку, не нашел ничего подходящего и сгрузил бесчувственное тело на первую попавшуюся, нацепил на босые ноги тапки, поплотнее закутал девушку в куртку, сам засел в засаде в ближайших кустах. Хельга сказала, что действие капель скоро закончится, и девчонка очнется в самое ближайшее время, но пускать дело на самотек Громов не стал, решил понаблюдать, проводить это ходячее несчастье до дому.
Чем дольше он сидел в засаде под противным, душу вынимающим дождем, чем больше думал о том, что уже совершил, и о том, что еще придется сделать, тем пакостнее становилось на сердце, тем быстрее росло непонятное раздражение, направленное не на самого себя, не на Хельгу, а вот именно на мокнущую под дождем девчонку. Вот за каким чертом ее понесло именно этой ночью на улицу?! Сидела бы себе дома, смотрела телик – и ничего этого бы не случилось. О том, что при любом раскладе предначертанное нужно исполнить, и на месте девочки-соседки неминуемо оказалась бы другая женщина, он не думал, просто злился, и все, как в лихие подростковые годы.
Она очнулась быстро, может, от пробирающего до костей холода, а может, снотворное перестало действовать. Или всему виной настойчивость дядьки дворника, который вынырнул из темноты как чертик из табакерки? Как бы то ни было, девчонка потопала домой. Громов поплелся следом. Он не особо таился, потому что понимал – в том полуоглушенном состоянии, в котором она находилась, прятаться и шифроваться нет смысла, все равно не заметит. Она и не заметила, нырнула в подъезд, куртку за каким-то чертом утащила с собой. Громов подождал, пока в окнах на четвертом этаже загорится свет, и побрел к себе. На то, чтобы выспаться и хоть немного прийти в себя, у него оставалось всего несколько часов.
Он сделал все, как просила Хельга, качественно, толково и максимально эффективно. Он даже постарался, чтобы тату не особо изуродовало руку этой маленькой дурехи, которая, сама того не ведая, ввязалась в очень нехорошую историю, но на душе было пакостно как никогда, и даже в свободное от работы время Громов не переставал думать над тем, что же он натворил и как все это можно исправить.
Он думал, а тварь, за которой они с Хельгой безуспешно гонялись вот уже который месяц, снова вышла на охоту. Еще одна жертва в череде страшных и жестоких убийств – студентка из Подмосковья, девочка-припевочка, умница, отличница, мамина дочка, девственница, надо полагать… Тело нашли сегодня утром в старом парке. Не тело даже, а то, что от него осталось – горстку пепла у основания почерневшего от копоти турника, к которому была привязана несчастная. И как обычно, никаких свидетелей, никаких следов. Да и откуда следы, если то, с чем им приходится иметь дело, следов не оставляет вовсе. Или оставляет? Хельга утверждает, что с каждой отнятой жизнью тварь набирается сил и становится все более материальной, что, если они не поторопятся, может случиться непоправимое, и пришло время жертв.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
