class="p1">Тем вечером я стояла посреди спальни, сжимая в руке жемчужные бусы моей матери, которые всегда были для меня чем-то вроде талисмана. Мне нравилось слушать нежное постукивание жемчужин, когда я перекатывала их из ладони в ладонь. Бусы старинные и тяжелые, в семьях такие вещи принято передавать по наследству — от матери к дочери. В мой двадцатый день рождения дедушка достал их из кармана и передал мне. Вкладывая жемчуг в мою руку, он напомнил, как однажды я едва не лишилась их.
В нашем доме была вечеринка. Гости собрались во дворе возле небольшого декоративного бассейна. Я, тогда еще совсем малышка, сидела на коленях у мамы. Мама же, как и полагается хорошей хозяйке, занимала беседой кого-то из коллег мужа.
Я тем временем с увлечением теребила крошечными пальчиками висящие у нее на шее бусы — гладкие блестящие шарики заворожили меня. Дедушка добавил, что в детстве я была невероятно активной и любила находиться в центре внимания взрослых. Поэтому, стараясь привлечь внимание мамы, я потянула за бусы раз-другой, а затем дернула изо всех сил. Нитка лопнула, и жемчуг рассыпался по всему двору, а часть покатилась к бассейну. Мама со смехом вскочила со своего места и, не спуская меня с рук, бросилась догонять жемчужины. Мы вместе подбирали бусину за бусиной, выудив несколько штук из бассейна. Склоняясь над ним, мама показала мне на отражение, подрагивающее в мерцающей воде: наши головы находились так близко, что одно отражение наплывало на другое. Два лица с большими темными глазами и высокими скулами — две женщины, из которых теперь осталась лишь одна.
ЁСИ
БУЦУДАН[44]
Ёси Сарашима находился у себя дома в Мэгуро. Он сидел в кабинете и смотрел на фотографию дочери. Это была его любимая фотография Рины. Снимок сделан на пляже в Симоде. Взгляд Рины устремлен прямо в камеру, солнечные блики играют на лице. Ёси видит на фотографии девушку, которой некогда была Рина, видит молодую женщину, которой она стала, и видит мать своей внучки, Сумико.
Две свечи освещают портрет Рины. Сама фотография стоит в глубине шкафчика из розового дерева, буцудана — домашнего алтаря; пол комнаты устлан татами[45]. В воздухе висит сладкий запах ладана, хотя сами ароматические палочки, зажженные рано утром, уже догорели, превратившись в горстку серого пепла, рассыпанную на подносе. В течение нескольких месяцев после смерти дочери Ёси каждый день приходил сюда и каждый раз обнаруживал на алтаре свежие цветы, горящие свечи и курящиеся ароматические палочки, Ханна была очень внимательна. Но позже Ёси стал находить здесь Сумико, девочка сидела на коленях перед алтарем, спиной к двери, и не замечала деда, который останавливался на пороге, затем разворачивался и на цыпочках выходил из комнаты. Ханна в это время обычно возилась на кухне — готовила завтрак и собирала бэнто для Сумико. Но, когда часы били семь, она откладывала дела, брала свежий носовой платок и шла в комнату с татами, чтобы вытереть заплаканное лицо Сумико прежде, чем девочка отправится в школу.
Ёси аккуратно, обеими руками, вытащил фотографию из святилища. Ему больше никогда не увидеть глаз дочери, эти тонкие брови и высокие скулы. Со двора донеслись крики и веселый визг. Ёси подошел к окну и выглянул наружу. Сумико играла с Ханной. Девочка носилась по дорожкам, освещенная лучами вечернего солнца, подпрыгивала и хохотала, подол ее короткого, чуть выше колен, белого хлопчатого платьица взлетал при каждом прыжке. Вот она снова мчится во весь опор, прыгает и ловко хватает летящий к ней пластиковый диск. Ёси наблюдает за внучкой. Глаза девочки широко раскрыты от восторга, раскрасневшееся лицо обращено к солнцу, она скачет по траве — проворная и полная жизни. Сумико просто ребенок, обычный жизнерадостный ребенок. Ёси хочет, чтобы внучка такой и оставалась. Он медленно возвращается к алтарю и с помощью небольшого бумажного веера одну за другой задувает свечи. Ёси забирает фотографию Рины из семейного святилища, отныне ее там не будет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Бывают более счастливые времена, но это время наше.
Жан-Поль Сартр
РИНА И КАИТАРО
РЫБКА-БРИТВА
Когда женщина рождается в этот мир, вместе с ней приходят дети, которых она когда-либо родит. Крошечные души вложены в плоть ее матки, словно драгоценные жемчужины — в розовое нутро ракушки. В тот день в больничной палате, где остро пахнет антисептиком и скрипят жестко накрахмаленные простыни, Рине показали картинку на дисплее аппарата УЗИ — подводную пещеру, наполненную фосфоресцирующим светом. И в центре этого таинственного пространства перекатывался мерцающий узелок клеток — начало новой вселенной, ребенок, о котором она молилась.
Но Рина и ее дитя общались не через снимки УЗИ и анализы крови, их связь — в пигментных пятнах на коже, растяжках на животе, прикосновениях и толчках одной жизни, бьющейся внутри другой. Все тело Рины расширилось и расплылось. «Ты кувыркаешься во мне и устраиваешь беспорядок, — думала она, — ты выкраиваешь себе дом в моих внутренностях. И все это — ты». Не было необходимости произносить слова вслух, они понимали друг друга без слов.
Первые месяцы Рина лежала по ночам без сна, надеясь уловить движение сгустка клеток, который поселился у нее в животе, словно ожидая тока воды в бассейне. Вскоре среди ночи ее стали будить неожиданные толчки того завитка, похожего на гребень волны, что рос в ней. «Ты, — думала Рина, — ты пихаешь меня, прокладывая себе дорогу к выходу из меня».
Иные моменты она помнила до конца своих дней. Просыпаясь каждое утро на рассвете, Рина лежала тихо-тихо, чтобы ощутить присутствие ребенка. Если она не чувствовала толчков и пинков, то пугалась — вдруг с младенцем что-то случилось, — но затем внутри, в самой глубине нарастал пульс жизни. Рина клала руки на живот и улыбалась: движение означало, что все в порядке, оба они живы и в безопасности.
В такие секунды она думала о своей матери, которая умерла от рака и теперь лежала в семейном склепе. Рине тогда только-только исполнилось пятнадцать, и с тех пор не было дня, чтобы она не вспоминала о маме и не скучала по ней. Но сейчас, переживая собственный опыт зарождения новой жизни, она иногда ощущала, пусть и на короткие мгновения, мамину близость, а это было именно тем, в чем нуждалась Рина.
В тишине своего дома, чувствуя движение ребенка внутри, она оглядывалась на мир вокруг себя, который сама
