Читаем без скачивания Маленький нью-йоркский ублюдок - Раскин М. Дилан

Ладно, ближе к делу, мама, как и в прошлый раз, поехала домой, а я остался один в приемной. Помню, как убивался там, думал, точно, удар себе заработаю и умру. Да я почти что желал смерти. Немного спустя до меня начали доноситься стоны и визг Клео из палаты. Мы с ней плакали одновременно. Я стал колотить кулаком по стене, как бы давая ей знать, что я рядом, что все слышу, но не думаю, что это сработало. Только привлекло внимание всех, кто ожидал в приемной. Они смотрели на меня как на полоумного, кем я, собственно, и был. Наверное, именно тогда я пришел к мысли покончить со страданиями Монстра. Не хочу об этом думать, но такое я принял решение, хотя до результатов анализов оставалась еще целая ночь. Мистер Тимминг тоже может катиться куда подальше. Со своим нездоровым чувством юмора. Но решение, несмотря на все это, было мной принято, и после того, как я сообщил о нем докторам, они пропустили меня к Клео.

В ее палате было невыносимо холодно, Клео лежала на хромированном столе, завернутая в светло-голубое покрывало. Я еле дышал и еле сдерживал дрожь в руках и, подходя к ней, попытался сдержать слезы, но не получилось. Помню, как наклонился к ней и мы вместе заплакали. Она плакала, я плакал — мы оба плакали. Я говорил, что мне невыносимо так с ней поступать, но мне кажется, я поступаю правильно, потому что, ради всего святого, хочу положить конец ее страданиям и ее борьбе. Она не заслуживала подобной несправедливости. Я твердил ей, как благодарен за ее дружбу и преданность в течение стольких лет, как признателен за те годы, когда мы росли вместе. Сказал, что мне ужасно жаль, что из-за генетики или Бог знает чего еще, собаки стареют быстрее людей, сказал, что будь моя воля — я бы вмиг поменялся с ней местами — я и правда бы так сделал. Сказал, что в один прекрасный день мы обязательно встретимся. Что однажды где-нибудь далеко от этих проводов и хромированного стола наши с ней пути пересекутся снова, и она будет гонять белок по большому зеленому полю, мельтешить своим хвостиком и опять чувствовать себя счастливой. Сказал, что никогда ее не забуду. А Клео могла лишь смотреть на меня своими большими карими глазами и плакать. Господи, она была так беспомощна и так несчастна.

Об остальном умолчу. Упомяну только, что после того, как ветеринар сделал последний укол, Монстр отошла, во что мне до сих пор не верится. Ветеринар, не помню, как его звали, передал мне ошейник, я положил его в карман. Высказав мне свои соболезнования, он вышел из комнаты. У меня никак не получалось опустить закостеневшие веки Клео Монстра, после того, как она умерла. Она застыла глядящей прямо перед собой.

После того вечера я почти не вылезал из квартиры. Дни и ночи торчал дома, не хотел ни пальцем шевельнуть, ни с кем-либо разговаривать. Я бросил институт и месяцами просиживал в своей комнате, как безжизненная лягушка. Спустя некоторое время доктор Вол написала мне письмо с соболезнованиями и теплыми пожеланиями. Она повторила, что считает меня очень мужественным и что я принял правильное решение.

Потому как результат анализов на рак пришел положительный. Это было одно из самых приятных писем, которое я когда-либо получал. Как водится, со временем я все же выполз из дома, и мне полегчало. Однажды я даже съездил в ту больницу, где лежала Клео и где работала доктор Вол. Не знаю, зачем я туда поехал, но приехав, увидел, что ту ржавую голубую водонапорную башню начали красить. В густой темно-каштановый цвет. И изменилось не только это. Изменилось все. После того, как я вернулся в институт и снова окунулся в людское общество, мне стало трудно находиться в толпе или в кругу друзей. И до сих пор тяжело. Если вам когда-нибудь доведется увидеть меня в толпе, услышать, как я громко высказываюсь и выкрикиваю оскорбительные эпитеты, знайте — где-то в моем подсознании проснулась память о том чувстве беспомощности и страха, которое я испытал в ту ночь, когда умерла Клео. Я постоянно себе об этом напоминаю. Собственно говоря, я до сих пор иногда ношу ту синюю куртку со следами крови на ней.

9

Но вернемся в темную комнату отеля в Тинли-Парк, где я проваливаюсь в сон. Отчасти благодаря причудливому полету воспоминаний, отчасти из-за дикого голода. Во рту у меня с утра и маковой росинки не было, поэтому я, наконец, принял установку пойти поесть и отправился в «Вендис». В старой толстовке и шерстяных штанах с ворсом. В ту ночь стоял собачий холод, к счастью, — «Вендис» был всего в пятидесяти футах от отеля.

Внутри было пусто, впрочем, я по-любому заказывал еду с собой. Сидеть в этой дерьмовой забегаловке как-то ломало. И пяти минут, что я там простоял, вполне хватило, чтобы по коже забегали мурашки. Вдобавок мне нанесли еще и моральный ущерб: эти провинциальные отбросы прокололись с моим заказом, собственно, как и в Нью-Йорке. Наложили мне в куриный сэндвич всякого подножного корма и еще какого-то дерьма. Да что же такое творится во всех этих забегаловках? Похоже, персонал вообще ни слова не понимает по-английски — в каком городе ни возьми. Либо так, либо они не тем местом думают. Но сэндвич я возвращать не стал. Новый-то они бы сделали, но только предварительно в него нахаркав, поэтому я забрал заказ и вышел. Впрочем, в отель я тоже решил не возвращаться. Вместо этого засел в машине и начал поглощать пищу. Наверное, из скуки или от безнадежности. Этот городок навевал на меня какую-то безысходность. Поэтому я запланировал встать завтра пораньше и на самом деле поехать искать квартиру.

Закончив травиться своим ужином, я стал наматывать круги по Тинли-Парк и раздумывать над положением вещей. Посмотреть в городе не было на что. Темень стояла — хоть глаз выколи, следовательно, отъехать далеко я никак не мог. Я просто проколесил из конца в конец по Гарлем-роуд пару тысяч раз, ничего особенного. В тот вечер я сделал не меньше двадцати разворотов на 180 градусов. Надо же так затосковать. Наконец от этой круговерти меня затошнило, и я поехал обратно в отель. После такого долгого дня, после этого дурацкого музея, после всего того, что передумал, я валился с ног от усталости, поэтому смыл все заботы в унитаз и завалился спать.

Кажется, я еще не упоминал, что до кучи страдаю акустикофобией. А между тем, она уже несколько лет донимает меня по ночам. Например, если я дремлю в постели и вдруг услышу голоса с улицы или телефон зазвонит, подскакиваю от страха до потолка, так, наверное, и до разрыва сердца недалеко. Понятно, конечно, бред полный, но со мной правда такое происходит. Вот почему даже в холодные зимние ночи я всегда сплю с включенным вентилятором. Шум мотора и вертящиеся лопасти более-менее перекрывают остальные звуки. Но в том темном номере вентилятора, естественно, не было.

Около часа ночи, после довольно-таки продолжительного сна, меня разбудил шум, который издавало сборище надравшейся шпаны на стоянке. Сначала я чуть было не унавозил штаны, но потом успокоился, встал и подошел к окну. На стоянке кучка недоделанных бледнолицых отбросов орала во всю глотку и вела себя по полном программе по-идиотски. Представители урлового сообщества Тинли-Парк, так же как и все им подобные в любом захолустье, дошли до последнего уровня деградации, дальше катиться уже просто некуда, разве что до уровня недоносков из частных школ на Лонг-Айленде. Я пришел к выводу, что любой город, название которого закапчивается словом «Парк», — мерзкая дыра, попомните мои слова.

На стоянке спьяну орали благим матом, распевали залихватские песенки, а я торчал у окна, не спуская глаз со своей машины, еле сдерживая в себе инстинкт убийцы. Еще не хватало, чтобы один из этих отморозков проколол мне шины или типа того. Особых возражений против того, чтобы пойти и размазать этих придурков по асфальту у меня не было, но говоря откровенно — проблем на свою задницу я в том городе не искал. Я хотел лишь поспать в мире и покое, но оказалось, что я опять просил невозможного. До четырех утра эти сволочи так и не заткнулись. Потом потихоньку начали расползаться. И что вы думаете, я вот так пошел и сразу вырубился? Ни хрена. Сидел как баран и всю оставшуюся ночь крутил большими пальцами. К восходу я уже от всей души ненавидел этот скверный городишко. Пребывание в нем сказывалось на мне пагубно, угнетало. А поскольку номер был за мной еще только на одну ночь, я решил смотать удочки в тот же день. Даже если сразу не найду квартиру, лучше остановлюсь в каком-нибудь отеле в Линкольн-Парк. В этом случае убью сразу двух зайцев.