Папа пробыл один на один с Лукрецией три дня и три ночи, после чего вышел – спокойный, хотя и безутешный; Гвиччардини утверждает, что дочь убедила его: не стоит слишком явно выказывать любовь к погибшему перед убийцей, который вскоре должен был вернуться, так как это небезопасно.
Между тем Чезаре Борджа сидел в Неаполе – скорее для того, чтобы дать поутихнуть отцовскому горю, чем с целью довести до положительного результата переговоры, которые ему были поручены и суть которых сводилась к следующему: устроить брак Лукреции и дона Альфонса Арагонского, герцога Бичелли, принца Салернского, побочного сына Альфонса II и брата донны Санчи. Лукреция, правда, была замужем за владельцем Пезаро, однако отцу ее небом было даровано право соединять и разлучать. Поэтому на сей счет можно было не волноваться: когда жених и невеста будут готовы, папа даст разрешение на развод. Александр был слишком хорошим политиком, чтобы позволить дочери оставаться замужем за бесполезным ему человеком.
К концу августа стало известно: папский легат, выполнив свою миссию при дворе нового короля, собирается вернуться в Рим. 5 сентября, то есть спустя всего три месяца после смерти герцога Гандийского, он действительно возвратился и на следующий день, 6 сентября, отправился в церковь Санта-Мария-Новелла, у входа в которую его по традиции ждали сидевшие верхом кардиналы и послы Испании и Венеции при Ватикане, резиденции его святейшества. Представ перед консисторией, он согласно церемониалу подошел к папе, который благословил сына и поцеловал, после чего, опять-таки в сопровождении кардиналов и послов, Чезаре проследовал в свои покои, откуда уже один направился в комнаты папы: в консистории они не обменялись ни единым словом, а между тем отцу с сыном было о чем поговорить – но не о герцоге Гандийском, как можно было бы подумать: ни в этот день, ни потом имя его не было ни разу произнесено, словно несчастного молодого человека никогда не существовало на свете.
Впрочем, Чезаре привез добрые вести. Король Федерико согласился на предложенный брак, поэтому женитьба Сфорца на Лукреции отменялась. Кроме того, Федерико дозволил эксгумировать труп Джема, который, как нам известно, стоил триста тысяч дукатов.
Итак, желание Чезаре исполнилось: он вместо герцога Гандийского стал вторым человеком после папы, и жители государства вскоре убедились, что новый вице-государь быстрыми шагами ведет Рим к безднам распущенности. Начались сплошные праздники, балы и маскарады; начались пышные охоты, на которых Чезаре, наскучив, должно быть, пурпурным цветом, стал появляться не в кардинальской мантии, а во французском платье, сопровождаемый, словно король, кардиналами, посланниками и гвардейцами. Город, где находился престол его святейшества, словно куртизанка, предался оргиям и распутству; по словам кардинала Витербского, даже во времена Нерона и Гелиогабала[49] никогда в Риме не было таких неистовых бунтов, невообразимой роскоши и кровавых убийств. Никогда на город не обрушивалось столько бед, никогда его не бесчестили столько доносов, никогда сбиры до такой степени не обагряли его кровью. Грабителей развелось столько и наглость их дошла до такой степени, что невозможно было войти в город, а вскоре и в самом городе стало опасно находиться. Стены дома или замковой башни уже не могли никого защитить. Справедливость и правосудие отсутствовали. Городом правили золото, сила и наслаждения.
Однако все эти праздники отнимали столько золота, что оно таяло буквально на глазах, и вот уже Александр и Чезаре, словно орудия праведной кары небесной, стали зариться на деньги даже тех, кто, будучи ими подкуплен, вознес их на вершины могущества. Первым, на ком они испробовали новое средство выколачивания золота, был кардинал Козенцы. Случилось это так.
В свое время некой монахине, последней наследнице португальской короны, было дано разрешение выйти замуж за побочного сына последнего короля. Этот брак оказался как нельзя более некстати для Фердинанда и Изабеллы Испанских, и они направили к Александру VI послов с жалобой на то, что этот союз заключен в то время, когда Арагонский дом и святейший престол собираются соединиться родственными узами. Александр рассудил, что жалоба справедлива, и решил дать ей ход. Для этого он заявил, что в глаза не видел указа с разрешением на брак, за подписание которого получил в свое время шестьдесят тысяч дукатов, и обвинил архиепископа Козенцы, в чью обязанность входило редактировать папские указы, в выдаче фальшивого разрешения. Архиепископ был препровожден в замок Святого Ангела, где вскоре начался его процесс.
Однако доказать справедливость предъявленного обвинения было непросто, тем более что архиепископ упрямо твердил, что указ подписан папой, и тот решил прибегнуть к беспроигрышной хитрости.
Однажды вечером в помещение, где был заперт архиепископ Козенцы, вошел кардинал Валенсийский и с открытым и ласковым выражением лица, которое он быстро научился принимать, когда понял, как это выгодно, заявил узнику, что папа находится в затруднении и лишь он, архиепископ, коего его святейшество почитает своим лучшим другом, может помочь.
Архиепископ ответил, что он весь к услугам его святейшества.
Тогда Чезаре Борджа уселся за стол, облокотившись о который сидел пленник, когда он вошел, и разъяснил ему всю нелепость положения святейшего престола. К моменту заключения столь важного альянса с Арагонским домом, то есть помолвки Лукреции с Альфонсом, папа не мог признаться Фердинанду и Изабелле, что за жалкую горстку дукатов подписал согласие на брак, в результате которого супруги получили все законные права на португальскую корону, тогда как Фердинанд и Изабелла могли владеть ею лишь по праву завоевателей. Такое признание тотчас же свело бы на нет все договоренности, и папская династия оказалась бы в опасности, поскольку были бы потрясены сами основы, на коих она желала упрочить свое могущество. Поэтому архиепископ должен понять: папа хочет, чтобы он доказал свою дружбу и преданность и признался, что счел возможным сам подписать разрешение. А поскольку такое решение имел право принимать только папа, то его, архиепископа, будет легко обвинить в том, что он заранее был уверен в согласии папы. Впрочем, Александр вправе не только принимать решения, но и вознаграждать, и если его решение оказалось поистине отцовским, то награда будет королевской. А в качестве награды папа готов назначить архиепископа легатом, причем в кардинальском чине, для присутствия на бракосочетании Лукреции и Альфонса – он заслужил эту милость, так как брак состоится лишь благодаря его преданности.
Архиепископ Козенцы прекрасно понимал, с кем имеет дело: он знал, что для достижения своей цели эти люди не остановятся ни перед чем. Ему было известно, что у них есть порошок, по вкусу напоминающий сахар: если его добавить в еду, то человек ничего не почувствует, но умрет без признаков отравления быстрой или медленной смертью – это уж как отцу с сыном заблагорассудится. Известен ему был и секрет отравленного ключа, что всегда лежал у папы на каминной полке: когда его святейшество желал избавиться от кого-нибудь из своих приближенных, он просил его отпереть определенный шкаф, а так как ключ входил в замочную скважину туго, человек нажимал посильнее и слегка ранил палец о крошечную зазубрину на головке ключа; рана всегда оказывалась смертельной. Знал архиепископ и о перстне с двумя львиными головами, который носил Чезаре: пожимая руку другу, он чуть сдвигал головы львов, их зубы сразу превращались в зубы ядовитой змеи, и друг умирал, проклиная Борджа. Словом, движимый отчасти страхом, отчасти надеждой на награду, прелат уступил, и Чезаре вернулся в Ватиканский дворец с драгоценной бумагой, в которой архиепископ Козенцы признавался, что он единственный виновник замужества монахини королевской крови.
Два дня спустя благодаря доказательству, представленному архиепископом, папа в присутствии губернатора Рима, аудитора церковного суда, а также государственного прокурора и адвоката зачитал приговор, согласно которому архиепископ Козенцы лишался всех церковных чинов и должностей, орденов и имущества, а сам передавался светскому суду. Еще через два дня судья в сопровождении писца, двух слуг и четырех стражников явился в тюрьму к архиепископу. Писец развернул принесенный свиток и огласил приговор; слуги развязали сверток, который был у них с собой, сорвали с заключенного епископское облачение и надели на него белый балахон из толстого сукна, доходивший лишь до колен, такие же штаны и грубые башмаки. Затем стражники отвели несчастного в самое глубокое подземелье замка Святого Ангела, где из мебели тот нашел деревянное распятие, стол, стул и кровать, из развлечений – лампу, Библию и требник, а из пищи – два фунта хлеба и бочонок с водой, который наполнялся, равно как и склянка с ламповым маслом, раз в три дня.
