Она вернулась через несколько минут, с выражением серьезным, хотя и любопытным.
– Как поживает Иоганн? – спросил я, принимаясь за обед.
– Иоганн, сударь, я хочу сказать, милостивый король…
– Пожалуйста, говорите – сударь. Как он поживает?
– Мы почти не видим его теперь, сударь.
– Почему?
– Я сказала ему, что он приходит слишком часто, сударь! – отвечала она, кивнув головой.
– И поэтому он обиделся и не возвращается?
– Да, сударь!
– Но вы можете призвать его снова? – подсказал я, улыбаясь.
– Может быть, и могу! – отвечала она.
– Я знаю вашу власть, как видите, – продолжал я, и она вспыхнула от удовольствия.
– Он не приходит еще по другой причине. Он очень занят в замке.
– Но теперь там нет охот.
– Нет, сударь, но ему поручен весь дом.
– Иоганн стал экономкой?
У девушки был большой запас сплетен.
– Что ж, когда там нет другой, – сказала она. – Там нет ни одной женщины, – служанки, хочу я сказать. Говорят, но может быть, все это неправда, сударь…
– Мы оценим рассказ по достоинству! – возразил я.
– Право, я стыжусь вам рассказывать, сударь.
– Я буду смотреть в потолок!
– Говорят, там живет дама, сударь; но, исключая ее, там нет ни одной женщины. Иоганн должен прислуживать господам.
– Бедный Иоганн! Он, должно быть, измучен работой. Но все же я убежден, что он может найти свободных полчаса, чтобы повидаться с вами.
– Может быть; это будет зависеть от времени, сударь.
– Любите ли вы его? – спросил я.
– Нет, сударь.
– И вы желаете служить королю?
– Да, сударь!
– В таком случае, дайте ему знать, чтобы он встретил вас у придорожного камня на второй миле от Зенды завтра вечером в десять часов. Скажите, что будете его там ждать и вернетесь домой с ним!
– Вы ничего дурного ему не сделаете, сударь?
– Нет, если он поступит, как я прикажу ему. Но, кажется, я сказал вам достаточно, моя красавица. Смотрите же, сделайте как я говорил. И помните, что никто не должен знать, что король был здесь!
Я говорил сурово, потому что редко вредит подмешать немного страха к нежному чувству женщины, но я сгладил впечатление, дав ей богатый денежный подарок. Потом мы пообедали, и, закутавшись с лицом в плащ, сопровождаемый Фрицем, я сошел вниз, и мы оба сели на коней.
Было половина девятого и еще не темно; улицы были очень оживлены для такого маленького местечка, и я видал царящее общее веселье. С одной стороны находился король, с другой герцог, и Зенда чувствовала себя центром всей Руритании. Мы проехали шагом по городку, но пустили лошадей более быстрым аллюром, когда достигли открытых полей.
– Вы хотите поймать этого Иоганна? – спросил Фриц.
– Да, и мне кажется, что я удачно закинул удочку. Наша маленькая Далила доставит нам Самсона. Недостаточно, Фриц, не иметь женщины в доме, хотя в этом брат Михаил доказывает свой ум. Если желаешь быть в безопасности, надо держать женщин не ближе пятидесяти миль.
– Не ближе Стрельзау, например! – сказал бедный Фриц с глубоким вздохом.
Мы достигли аллеи дворца и скоро были у подъезда.
Когда раздался на песке звук шагов, Зант выскочил к нам навстречу.
– Слава Богу, вы невредимы! – вскричал он.
– Видели ли вы кого-нибудь из них?
– Кого? – спросил я, сходя с лошади.
Он отвел нас в сторону, чтобы конюха не могли слышать.
– Милый мой, – сказал он мне, – вы не должны выезжать отсюда иначе, как в сопровождении человек шести. Вы знаете между нашими молодыми людьми высокого молодца по имени Берненштейна?
Я знал его. Он был красивый, рослый, белокурый молодой человек, приблизительно одного роста со мной.
– Он лежит теперь наверху, с пулей в руке!
– Неужели?
– После обеда он пошел побродить один и забрел в лес миль около двух отсюда; тут ему показалось, что он видит за деревьями трех людей, причем один из них навел на него свое ружье. С ним не было оружия, и он бросился бежать назад к дому. Но один из инх выстрелил и попал в него, так что Берненштейн с большим трудом достиг дома и здесь лишился чувств. К счастью, они побоялись преследовать его ближе к нам.
Он остановился и прибавил:
– Милый мой, пуля была предназначена для вас!
– Очень вероятно, – отвечал я, – и эта первая кровь пусть падет на брата Майкла!
– Хотел бы я знать, кто были эти три человека? – сказал Фриц.
– Поверьте, Зант, – заметил я, – я выезжал сегодня вечером недаром, как увидите. Но теперь у меня новая мысль!
– Какая?
– Вот какая, – отвечал я. – Плохо я отплачу за великие почести, которые Руритания оказала мне, если уеду отсюда, оставив в живых хоть одного из Шестерки… и, с помощью Божией, надеюсь ни одного не оставить!
И на это Зант пожал мне руку.
XIII
УСОВЕРШЕНСТВОВАННАЯ ЛЕСТНИЦА ИАКОВА
В то утро, которое следовало за днем, когда я поклялся уничтожить всю Шестерку, я отдал нужные приказания и затем стал отдыхать с удовольствием, не испытанным мною довольно давно. Я действовал: занятия, хотя не могли вылечить от любви, служили мне наркотиком; Зант, которого разбирало нетерпение, дивился, видя меня лежащим в кресле на солнечном припеке, слушающим одного из наших приятелей, который мягким голосом пел мне любовные песни и нагонял на меня приятную грусть. В таком состоянии находился я, когда Руперт Гентцау, который не боялся ни черта, ни людей, и проехал по всему поместью, как по Стрельзаускому парку, – хотя каждое дерево могло скрывать врага, – галопом подскакал к тому месту, где я лежал; кланяясь с насмешливой почтительностью, он просил меня принять его наедине, чтобы он мог передать мне послание от герцога Стрельзауского. Я отослал своих приближенных, и он сказал, садясь рядом со мной:
– По-видимому, король влюблен?
– Но мало дорожит жизнью, милорд! – отвечал я, улыбаясь.
– Это хорошо, – возразил он. – Послушайте, мы одни, Рассендиль!
Я сел и выпрямился.
– Что случилось? – спросил он.
– Я хотел позвать кого-нибудь, чтоб вам подали вашу лошадь, милорд. Если вы не умеете говорить с королем, мой брат должен найти другого посла!
– К чему продолжать эту комедию? – спросил он, небрежно сметая перчаткой пыль со своего сапога.
– Потому что она еще не кончена; а пока я выбираю сам себе имя!
– Пусть будет так! Но я говорил, любя вас; уверяю вас, вы приходитесь мне по сердцу.
– Если отложить в сторону правдивость, – отвечал я, – может быть, и так. Хотя я твердо держу обещания, данные мужчинам, и уважаю честь женщин. Может быть, оно и так, милорд.
