КОЧУБЕЙ. Вдаль, Евгений Волкович. В ту самую даль. И я пригласил в «Арагви» – я с детства умел ходить в рестораны, меня папа научил – я пригласил в «Арагви» Генку Крокодилова. Был такой Генка. Любимый журналист Ельцина. Из Свердловска. Наш правдист. Собкор. Мы взяли на двоих литр дагестанского коньяку.
ДЕДУШКИН. Это безумно интересно, Игорь Тамерланович.
Подпрыгивает на одном месте.
Бьет тростью об пол.
О, как мои студенты мечтали бы все это услышать!
КОЧУБЕЙ. Дагестанского коньяку! Сейчас уже и не помнят, что был такой.
ДЕДУШКИН. Благодаря вам не помнят, Игорь Тамерланович. Благодаря вам. Все поголовно перешли на французский.
КОЧУБЕЙ. У вас в Академии?
ДЕДУШКИН. По всей стране, я вас уверяю. Я видел статистику. Я читал ее.
КОЧУБЕЙ. И я говорю ему: Генк, делай все что хочешь, я должен работать у Ельцина. Лучшего экономического спичрайтера все равно не найдете. Генка взялся. Потом – пошло-поехало. Так я и стал премьер-министром.
Пауза.
ДЕДУШКИН. Вы, должно быть, шутите, Игорь Тамерланович. Мы все знаем, что Ельцин пригласил вас на пост премьер-министра, потому что вы уже были мировой величиной в экономике. А кроме того – бесстрашным человеком, который мог бескомпромиссно идти путем либеральных реформ.
КОЧУБЕЙ. Ельцин, профессор, взял меня потому, что ему нравились мои тосты. Не все. Некоторые тосты. Под водку «Романов» за двести рублей бутылка. Но главное – мне потом Генка сказал. Я смотрел на Ельцина с сыновней преданностью. С сыновней! А у Ельцина никогда не было сына. Он грезил сыном, но не сложилось. Вот почему он меня назначил.
ДЕДУШКИН. Что такое Ельцин по сравнению с вами, Игорь Тамерланович! В учебниках экономики вам посвятят разделы, а Ельцин останется в примечаниях. И только благодаря вам, в сносках к вашим разделам.
КОЧУБЕЙ. Может быть, и так, Евгений Волкович. Но главное было сделано – я удержал жену. Она захотела остаться с премьер-министром России. Сначала – с заместителем, а потом – с премьером.
Пауза.
Прочерк.
Неужели все эти либеральные реформы не стоят одного каштанового взгляда моей Марии? Моей Марфы из деревни Большие Сумерки?
ДЕДУШКИН. То, что вы сделали, Игорь Тамерланч, войдет в века. У меня, собственно, к вам дело одно небольшое. Но очень серьезное.
КОЧУБЕЙ. Вы уже выпили ваш каркаде? Он остыл.
ДЕДУШКИН. Вы так интересно рассказывали, что я не мог пить каркаде. Я мог только слушать. Игорь Тамерланч, дорогой!
КОЧУБЕЙ. Да, что за дело?
ДЕДУШКИН. Известные американские круги – я бы даже сказал, влиятельные американские круги – вы, должно быть, понимаете, о чем речь.
Кочубей. О ком речь.
ДЕДУШКИН. Да, именно так: о ком речь. Эти круги хотели бы видеть вас с лекциями в Соединенных Штатах. В январе. Следующего года в январе. Восемь лекций. Точнее, выступлений, а не лекций.
КОЧУБЕЙ. А где в Штатах?
ДЕДУШКИН. Гонорар – двадцать пять тысяч долларов. За лекцию.
КОЧУБЕЙ. За выступление?
Дедушкин. За выступление.
КОЧУБЕЙ. Это очень скромный гонорар, профессор. Для бывшего премьер-министра. Вон, Клинтон по двести тыщ получает.
ДЕДУШКИН. Это не станет проблемой. Я уверен, что гонорар можно увеличить.
КОЧУБЕЙ. Не надо. Пока. А про что выступать?
ДЕДУШКИН. Опыт либеральных реформ. В России. Интерес огромный, Игорь Тамерланович, поверьте мне. К вам лично интерес огромный. И к опыту либеральных реформ. Надо соглашаться. Это будет триумфальная поездка, вот увидите.
КОЧУБЕЙ. Американцы обратились в Академию?
ДЕДУШКИН. Они обратились в Кремль. Попросили дать лектора об опыте либеральных реформ. И там, в Кремле, – сразу назвали вас.
Полушепотом.
А меня – попросили переговорить.
КОЧУБЕЙ. Переговорить, да. Лектором? Я должен ехать лектором?
ДЕДУШКИН. О, это я неудачно выразился. Простите. Простите. Вы едете как идеолог и лидер либеральных реформ. Вас знают все. Везде. Поверьте мне.
КОЧУБЕЙ. Я вам верю, профессор. Больше того: я вас люблю. Если бы вы только знали, как я вас люблю.
Крепко обнимает Дедушкина.
Это вы же взяли меня в Институт экономики на завлаба. Помните нашу лабораторию марксистско-ленинского анализа? С нее все и началось. Наше правительство молоденьких реформаторов. А помните, вы еще сделали меня секретарем общества книголюбов?
ДЕДУШКИН. Как же не помнить? Я об этом по ночам часто думаю. Когда бессонница. Вот, думаю, взял на работу главного русского реформатора. Другим советским старикам нечем гордиться, а мне – есть чем. Уже и помирать не стыдно.
КОЧУБЕЙ. Я тогда, используя служебное положение, отложил книгу Рейгана. Ну, не его книгу, а сборник его речей. Он назывался «Откровенно говоря». И всему обществу раздал книги без Рейгана. Его я оставил себе. И прочитал буквально часа за четыре. Помните, профессор, – у меня есть одна мысль, и я ее – думаю! Думаю – помните!
Вскакивает с дивана. Или со стула.
ДЕДУШКИН. Прекрасные были дни, Игорь Тамерланович. Или наоборот – ужасные. Кто его разберет.
КОЧУБЕЙ. Я плохо переношу полеты, Евгений Волкович. Джет лаг. После океанского перелета три дня не могу в себя прийти. Какие уж тут лекции. Или, как вы говорите, выступления.
ДЕДУШКИН. Там все предусмотрели. В вашем полном распоряжении будет частный самолет. И вы как раз прилетите на три дня раньше, для акклиматизации.
КОЧУБЕЙ. Про самолет вам Борис Алексеич сказал?
ДЕДУШКИН. Почему вы решили?
КОЧУБЕЙ. Значит, Борис Алексеич.
Пауза.
Но это все ерунда, профессор. Проблема совсем в другом. Я не знаю, о чем я будут рассказывать.
ДЕДУШКИН. Как о чем? О триумфе либеральных реформ, совершенно естественно.
КОЧУБЕЙ. О каком еще триумфе, Евгений Волкович! Это даже не смешно.
ДЕДУШКИН. Это не смешно. Это очень серьезно, Евгений Тамерланович. Только лучшие отели. В старинных дворцах, как вы любите. Только лучшие фуршеты. Стейк рибай среднехорошей прожарки, специально для вас. Лучшие конгрессмены, сенаторы – все, что пожелаете.
КОЧУБЕЙ. Лучшие конгрессмены. Вы же знаете, профессор, как делались эти реформы. Берешь ржавый допотопный шприц, набираешь в него под завязку мутной зеленой жидкости, потом находишь живое место на теле больного, и… Да и реформ-то никаких не было. Хренотень одна.
ДЕДУШКИН. Мы в Академии преподаем по учебникам, где сказано, что реформаторы предотвратили голод, разруху и гражданскую войну. Во главе с вами предотвратили, Игорь Тамерланович. С вами во главе.
КОЧУБЕЙ. Во главе со мной были разруха и голод?
ДЕДУШКИН. Ой, типун вам на язык. Реформаторы с вами во главе, реформаторы.
КОЧУБЕЙ. Да, четыре всадника. Разруха, голод, гражданская война. А какой четвертый всадник – не помните, профессор?
ДЕДУШКИН. Нет, честно говоря, не помню.
КОЧУБЕЙ. Четвертый всадник – смерть.
Мария.
МАРИЯ. Вы будете обедать, джентльмены?
ДЕДУШКИН. У меня постный день. Если только супчик. Пустой какой-нибудь, по возможности.
КОЧУБЕЙ. Вы соблюдаете пост, Евгений Волкович?
ДЕДУШКИН. Пост? Какой пост? А, да нет. Это так к слову пришлось. Постный. Это осталось от бабушки. Она у меня неграмотная была, из деревни.
КОЧУБЕЙ. Молдавские реформаторы прислали мне ящик превосходного коньяка. «Черный аист». Или даже «Суворов». Вскроем, профессор?
ДЕДУШКИН. Вскроем? Я вообще-то не пью. Но как Машенька скажет.
МАРИЯ. Идемте, идемте. Вскрывать будем потом.
VII
Кочубей, Дедушкин.
ДЕДУШКИН. Как хорошо, что вы согласились, Игорь Тамерланч. У меня просто тяжесть с души упала.
КОЧУБЕЙ. Действительно, хорошо. Это коньяк подействовал. Согласитесь, молдавский бывает не хуже французского.
ДЕДУШКИН. Только у вас в столовой, дорогой мой главный реформатор. Я ведь, зачем собственно приезжал.
КОЧУБЕЙ. Пригласить меня от американцев. Разве нет?
ДЕДУШКИН. Это да. Разумеется. Но есть у меня еще маленькая просьба. У моей внучки Алисочки до сих пор нет вашей книги. Про гибель Советского Союза. Она пять раз меня просила, но я все стеснялся к вам обратиться. Но вот теперь, раз уж я здесь, у вас в имении.
КОЧУБЕЙ. Разве это имение? Все осталось в Среднем Поволжье.
ДЕДУШКИН. Простите, в каком Поволжье?
КОЧУБЕЙ. В Среднем. Где жили вы с неграмотной бабушкой.
ДЕДУШКИН. Да, как вы правы! Совсем-совсем неграмотной. «Аркадий Гайдар» не могла прочитать. Все путалась. А внучка моя, Алисочка, едет сейчас отдыхать на Гавайи. Тяжелый семестр был, вот и едет. А надо же что-то умное почитать. Чтобы плавно войти в новый семестр. Вот ваша книжка…
КОЧУБЕЙ. Вы действительно хотите дать внучке эту книгу?
ДЕДУШКИН. Конечно. Конечно. Это лучшее чтение на время отдыха. Это вообще лучшее чтение. У нас профессура зачитывается.
КОЧУБЕЙ. А доцентура?
ДЕДУШКИН. Как вы сказали?
КОЧУБЕЙ. А доцентура у вас – зачитывается?
ДЕДУШКИН. Доцентура – особенно. Профессура хорошо помнит Советский Союз, а доцентура.
