не узнала. А тут наступил срок поминовения государя. Чтобы можно было снять траурные одежды, множество придворных вышло для омовения на берег реки. Вдруг является перед ними странного вида отрок и приносит письмо, написанное на листе дуба. Взяли они, посмотрели:
Мина хито ва
Хана-но коромо ни
Нарину нари
Кокэ-но тамото ё
Каваки дани сэё
Все люди
В праздничные одежды
Облачились.
О рукав монашеского одеяния,
Ты бы хоть высох! [456] —
так было написано, и узнали руку Рё-сёсё. «Куда же он девался?» – стали спрашивать, принялись искать повсюду того, кто принес послание, но не нашли. А что сёсё стал монахом, по этому случаю люди и узнали. Однако где он – так никому и неведомо. И вот, услышав, что он живет на свете, Годзё-но кисай-но мия [457] послала придворного на его поиски в горы. Но как услышит гонец: «Здесь он», кинется туда, а он опять исчез, и никак с ним не встретиться. Но вот как-то гонец совершенно случайно забрел туда, где тот скрывался. Сёсё спрятаться не успел, и они встретились. Сказал гонец, что послан из дворца, и говорит: «Изволила она сказать: теперь, когда государя уже нет, в память о нем дорожу я теми, к кому благоволил он, и то, что вы, покинув свет, скрываетесь, очень меня печалит. Отчего, в горах и рощах молебны совершая, не дали нам знать о себе? И даже в родных местах ваших ничего о вас не было слышно, и все плакали и терзались в печали. Ответствуйте, какие намерения в душе тая, вы так поступили? – соизволила она сказать. Я же справлялся о вас и там и сям и наконец добрался сюда». Сёсё-дайтоку, плача, сказал: «Высочайшему повелению со всей покорностью повинуюсь. Император скончался, и я, к его благодеяниям привыкший, не хотел и краткое время оставаться в том мире, где его уже нет. И вот скрылся я в глуби гор, думая, что умру, как кончится срок моего затворничества, но, как ни удивительно, до сих пор продолжаю жить. Очень признателен, что посетили меня. А что касательно детей моих, то никогда я о них не забывал», – сказал он, и:
Кагири наки
Кумови-но ёсо-ни
Вакару то мо
Хито-во кокоро-ни
Вокурадзарамэ я ва
«Словно в беспредельной
Дали колодца облаков,
Разлучились мы,
Но милая в сердце
Ведь по-прежнему осталась [458] , —
доложи государыне, что так я сказал». Взглянул гонец на лицо и тело монаха, и так ему стало грустно – просто ни с чем не сравнить. Совсем он был не похож на прежнего, одна тень осталась, а одежды на нем было – только соломенный плащ. Вспомнил придворный, как тот был хорош собой, когда служил в чине сёсё, и не мог унять слез. Сказал, что очень все это печально, и, поскольку была это горная глушь, где и на короткое время не стоит человеку оставаться, он, не переставая плакать, молвил Ёсиминэ: «Прощайте», вернулся в столицу и доложил все по порядку о том, как он посетил дайтоку. Государыня тоже очень плакать изволила. Придворные тоже весьма плакали и печалились. Ответ государыни и письма придворных было решено послать через того же гонца, но на прежнем месте Ёсиминэ опять не оказалось.
Как-то дама по имени Оно-но Комати [459] в первом месяце года отправилась в храм Киёмидзу. Совершала она молебны, прислушалась: какой-то священник удивительно благородным голосом читает молитву «Дарани». Оно-но Комати подивилась, но с равнодушным видом послала слугу узнать, и тот, разглядев, доложил: «Там в углу сидит монах, одетый лишь в соломенный плащ, а у пояса подвешена коробочка с кремнем и кресалом». Снова она прислушалась: голос его звучал так благородно и торжественно, не мог он принадлежать простолюдину, и подумала она, а вдруг это Сёсё-дайтоку? «Что-то он скажет?» – подумала она и говорит: «Я здесь, в этом храме, и очень мне холодно. Не одолжите ли мне одежду?» – и прибавила:
Ива-но ухэ-ни
Табинэ-во сурэба
Ито самуси
Кокэ-но коромо-во
Варэ-ни касанаму
Когда на скале,
В пути, приходится спать —
Так холодно.
Одежды монашеские
Не одолжите ли мне? [460] —
так сказала, а он в ответ:
Ё-во сомуку
Кокэ-но коромо ва
Тада хитохэ
Касанэба цураси
Идза футари нэму
У отринувшего мир
Монашеская одежда
Одна всего.
Не одолжить – жестоко.
Что ж, может быть, ляжем вдвоем? [461] —
так он сказал, и она тут же поняла, что это сёсё, и, поскольку они раньше часто беседовали, захотелось ей встретиться и поговорить с ним, пошла она к нему, а он скрылся, и нет его, будто погас. Искала она его по всему храму, но он снова убежал и скрылся. Этот пропавший священник достиг самого высокого духовного сана – содзё – и поселился в храме Ханаяма. У него были дети, рожденные в то время, когда он жил в миру. Старший сын служил в чине сёгэн [462] левого приказа и был допущен ко двору. И вот лишь прослышал он, что отец его живет в этом мире, попросил он матушку, та его отпустила, и он отправился к отцу, а тот сказал: «Сыну монаха тоже должно стать монахом», и сын также стал монахом.
И такое стихотворение:
Орицурэба
Табуса ни кэгару
Татэнагара
Миё-но хотокэ-ни
Хана татэмацуру
Если срываешь цветок,
То к рукам пристает грязь.
Таким, как он растет,
Я подношу его
Буддам трех миров [463] , —
тоже сложил содзё.
Этот сын Ёсиминэ, дайтоку, против воли принявший сан, душой не был согласен со своим положением и в отличие от отца и в столицу хаживал, и отправлял любовные письма. Дочь одного человека, что был родственником этого дайтоку, семья готовила к служению во дворце, и отец неустанно пекся о ней. И вот тайно обменялись они с дайтоку клятвами. Слух об этом дошел до отца, и он жестоко бранил и дайтоку и дочь, запретил дайтоку появляться, и тот стал послушником в горном храме, даже словом не мог с ней обменяться. Прошло много времени, и вот старшие братья этой девушки, о которой шумела молва, поднялись в горы для свершения обрядов. Пришли они в дом, где жил этот дайтоку, рассказывали ему о том о сем, там и почивать легли, тогда дайтоку написал на воротнике одежды старшего брата девушки:
Сиракумо-но
Ядору минэ-ни дзо
Окурэнуру
Омохи-но хока-ни
Ару ё нарикэри
На пике горы, где находят приют
