В пятницу, между прочим, мне надо сдать материал о конгрессе, включая отчет о поездке на родину Кравчука и интервью с сэром Уильямом, на сей раз не липовое. К закрытию конгресса, уважаемый Константин Григорьевич, как договорено. Помните? Еще бы не помнить. Успею, не впервой. Бризкок столько наговорил - только успевай записывать.
Институт, в котором творил кандидат наук Михаил Кравчук, располагался в доме с колоннами и с гербом нашей родины над парадным входом. Ампир начала пятидесятых, когда центральные и местные власти заверяли широкие слои трудящихся в том, что по всем позициям мы вышли на первое место в мировой науке. Особенно в биологии, порукой чему великие победы мичуринской школы. Если не ошибаюсь, великий преобразователь природы изготовил из какой-то плодовой ерунды, столь же кислой, сколь и мелкой, роскошные яблоки и груши. Куда только они подевались? Если бы Кравчук работал в те годы в этом доме с колоннами и гербом, он бы с утра до вечера растирал амеб в ступке и печатал в год по статье о самозарождении жизни.
Нехорошо думать о людях нехорошо. Кравчук работал бы в этом доме истопником.
Из двенадцати высоченных дубовых дверей парадного подъезда была открыта, как положено, только одна, с краешку, и сэр Уильям, не привыкший к тотальной экономии дверей, дергал их одну за другой, пока не набрел на единственную незаколоченную.
Я-то сразу направился к ней - не потому, что пошел вслед за Мишей, а по той причине, что возле нее ступеньки были затоптаны.
Опыт, сэр, надо зарабатывать собственным горбом, мы, сэр, уже прошли эту школу жизни, и каждый должен учиться на собственных ошибках.
Миша нажал на дверь плечом, привычно, ловко, постороннему так не нажать, посторонний будет тыркаться, хвататься за ручки и поддавать дверь коленом,- и, пропустив вперед профессора, мы вошли в мрачный вестибюль. Узкие окна были замазаны до середины белой краской и прикрыты для надежности плотными шелковыми шторами. Государственные тайны у них подглядывают, что ли?
Невысокий суетливый человек в сером костюме подхватил профессора под руку и повел к парадной лестнице, а по ней, мимо стоящего навытяжку бойца вневедомственной охраны, на второй этаж, где по доброй традиции располагаются директорские кабинеты.
Кто он был по должности и чину - не знаю и не узнаю никогда, потому что, согласно церемониалу, роль гражданина в сером ограничивается тем, чтобы принять гостя в вестибюле и передать его с рук на руки секретарше директора, которая, в свою очередь, должна провести гостей к директору в кабинет и через три минуты подать им чай среднего качества с печеньем и коробкой шоколадных конфет.
На Кравчука никто не обращал внимания, потому что он свой, на меня никто не обращал внимания, потому что я не вынимал редакционного удостоверения и сменил перед отъездом из столицы синий костюм на джинсы.
- Рад познакомиться! - прокричал директор института, шагая по кабинету нам навстречу.- Такая честь! Профессор! Что же вы не позвонили из Москвы! Мы бы организовали встречу!
Поэтому и не позвонили. Знаю я эти встречи, когда под звон бокалов с минеральной водой идет пустая говорильня и все поглядывают на часы, скрывая это от соседей. Мы позвонили из автомата по дороге. Вернее, звонил Кравчук, что он там говорил и с кем, не знаю, но из телефонной будки он вышел красный, злой, всклокоченный и сказал: - Все в порядке.
Все было в полном порядке. Вошла секретарша с чаем и конфетами, только не в коробке, а в вазе, и не печенье принесла, а сухарики. Директор института расспрашивал сэра Уильяма о здоровье, о климате в Англии и перспективах научной деятельности на главных направлениях биологии. Время от времени он вставлял: "Нет, профессор, это и в самом деле огромная честь для нашего института, поверьте, огромная честь..." - а потом подвел нас к схеме, изображающей иерархическую структуру вверенного ему учреждения и сообщил вкратце о многообразной работе, которую институт проводит в настоящее время в свете абсолютно неизвестных сэру Уильяму постановлений.
Расспрашивать директора о чем бы то ни было мне не хотелось, я знал заранее, что он будет говорить, даже с какой интонацией. Я шепнул на ухо Кравчуку:
- Чего он тянет резину? Пойдем в лабораторию.
- Там полы моют! - жарко шепнул в ответ Кравчук.- И пыль стирают с потенциометров.
Он сказал еще три-четыре слова, но я, как биограф будущего нобелевского лауреата, не хотел бы, чтобы такого рода случайно вылетевшие слова могли хоть как-то скомпрометировать моего героя. Тем более что они, может быть, вовсе и не вылетали, не говорил их Миша, а они сами собой прозвучали в моей измученной и огрубевшей от виденного там и сям журналистской душе. И приписывать их будущему нобелевскому лауреату я бы не стал. Сойдемся на том, что их сказал я. Для истории невелика разница, мне же будет спокойнее.
- Мы бы хотели посмотреть лабораторию и познакомиться поближе с исследованиями товарища Кравчука,- сказал я холодно и громко.
Директор обернулся ко мне.
- Кто - мы?
Я достал из нагрудного кармана рубашки свое краснокожее удостоверение и сунул ему под нос. Он сразу сменил тональность:
- Какая честь! (Далась ему эта честь!) Рад видеть вас в нашем институте! Не балует нас столичная пресса, ох, не балует. Разве если кто-то из зарубежных светил приедет...- И он широко раскинул руки, глядя на Бризкока, словно приглашая его к себе в научно-исследовательские объятия.
Господи прости, да с чего ж их баловать столичной прессе? И местной тоже с чего? Что, кроме кравчуковых штучек, выдали они на поверхность из недр, где прячется истина, за истекший исторический период? Все второстепенное, занюханное, провинциальное - не в том смысле, что институт находится в провинции, Кембридж тоже не столица, и Академгородок не мегаполис, но больно уж все это смахивает на попытки девушки из предместья выдать себя за великосветскую даму.
Никакой особой прозорливостью хвастать не буду, просто навидался я таких учреждений, работая в отделе науки, школ и чего-то еще, сверх головы. И что особенно обидно - работают там светлые головы, расходуются на пустяки. Взять того же Кравчука - если ему дать в руки...
Потянуло на публицистику, как убийцу на место преступления.
- Прошу вас, коллега Кравчук,- Бризкок явно уклонялся от объятий директора, ставя под сомнение свою преданность идеалам международного научного сотрудничества,- покажите нам, наконец, вашу лабораторию. Мы приехали сюда ради этого, и теперь, поблагодарив господина директора за беседу,- профессор в свою очередь широко раскинул руки, но директор тоже не поспешил в его объятья, в свою очередь демонстрируя известное пренебрежение идеалами,- перейдем к делам.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
