Когда настала весна и можно было не опасаться, что мои зимовщики пропадут на воле, я воспользовался своими наблюдениями: вечером, в сумерках, входил в комнату, подносил руки к сидящей на ветке птице, осторожно брал ее и относил через улицу в маленький парк, где ей предоставлялась возможность провести первую ночь своего самостоятельного существования. С каждым днем стая редела, только скворец, дрозд и зарянка оставались гостить у нас, пока я не отвез их на Каменный остров. А Стар II провел в моей комнате еще одну зиму.
Лисы и зов дебрей
Незадолго до того, как я начал выпускать птиц на волю, в витрине одного магазина мне попалась на глаза совсем дешевая 8-миллиметровая кинокамера. До той поры кинокамеры меня не интересовали, я занимался только фотографией, да и то аппарат у меня был самый простенький. Кинокамера в витрине стоила всего 250 крон, а мне, понятное дело, очень хотелось заснять своих птиц, прежде чем я с ними расстанусь. Почему не попробовать? Я вошел в магазин, мне показали аппарат, но опытный продавец убедил меня, что для моих целей куда лучше подойдет подержанная 16-миллиметровая камера за 700 крон. Он не сомневался, что я буду снимать в поле, в лесу. (Что ж, он оказался прав…) Держа в руках камеру и справочник кинолюбителя, я вышел из магазина, не подозревая, что судьба случайно подбросила мне профессию.
Проштудировав справочник и усвоив часть содержащейся в нем премудрости, я снова отправился в магазин и обменял подержанную камеру на новенькую «Пайяр болекс»; этой маркой я и теперь пользуюсь, снимая фильмы для телевидения. Разве сравнить ее с простенькой камерой, которая привлекла мой взгляд неделей раньше!
Я переснимал всех своих квартирантов, но по-настоящему увлекся новым занятием после просмотра нескольких лент, снятых мной в весеннем лесу. Я вдруг понял, что овладел орудием, которое поможет мне освежать в памяти все подробности, а быть может, и делиться ими с другими.
Съемка на 16-миллиметровую пленку — отнюдь не самое дешевое увлечение. И только счастливая случайность позволила мне неожиданно купить камеру, а затем тратить огромные, на мою тогдашнюю мерку, деньги на цветную пленку.
Как-то раз я зашел в Управление народными парками, чтобы обсудить планы на следующий гастрольный сезон. До назначенного мне времени оставалось около получаса, и я сидел в приемной, перелистывая журналы. Они мне быстро надоели, тогда я принялся насвистывать — сначала песенки дрозда, потом пеночки-веснички, славки… Внезапно открылась дверь, и на пороге показался Эрик Ернклев, заведующий гастрольным отделом.
— Господи, так это вы, господин Линдблад! Послушайте, да ведь из этого вполне получится номер…
И в самом деле, в дополнение к жонглированию получился еще один номер. Так что я мог в один вечер дважды выступать в программе, а это, во всяком случае в ту пору, в системе народных парков только приветствовалось.
Выступив в популярных радиопрограммах и продемонстрировав свое искусство на смотре артистов народных парков, я быстро получил ангажементы на все лето. Понятно, это обеспечивало некоторую прибыль, однако ее мгновенно поглощала прилежно стрекочущая кинокамера, и оставались горы коробок с лентами, повествующими о лесах Сёрмланда.
Человек с древнейших времен стремится воспроизводить картины природы. Я пробовал дать выход этой страсти в рисунках и скульптуре. Кстати сказать, отец мой был очень приличный пейзажист. Он, мой дядюшка и такие мастера, как Мартин Оберг и Харальд Эрикссон, учились у моего деда. Глядя, как искусно отец кладет мазки на полотно, я решил и сам попытать счастья, но результат меня только огорчил. Зато с кинокамерой да еще с магнитофоном моя фантазия обрела крылья. Передать движение в статичном изображении — рисунке, скульптуре, фотографии — чрезвычайно трудно, подчас и вовсе невозможно. Кинокамера же позволяет куда полнее отображать жизнь и движение. Добавьте к этому чисто техническую возможность во всех подробностях фиксировать тот или иной эпизод и потом анализировать его кадр за кадром — и вы поймете, почему кинокамера становится важнейшим вспомогательным средством для этолога, да и для многих других специалистов.
Итак, первыми моими кинозвездами были пернатые постояльцы. На следующее лето я обзавелся еще тремя ручными животными, и за ними было чрезвычайно интересно следить с помощью кинокамеры.
Как-то мне рассказали об охотнике, который разыскивал лисьи норы и приканчивал их обитателей, не щадя даже лисят. Среди нетронутой природы лиса, как и любое животное, играет целесообразную роль в естественном балансе. Но там, где человек нарушает баланс, скажем, выбрасывая кучи пищевых отходов, вся картина искажается. Даже хилые детеныши благополучно переносят первую зиму, и множество лис, которых природа обычно выбраковывает, производят весной на свет новое потомство, за что прочая живность расплачивается непомерно большими потерями. Помойки, доступные лисам, приносят огромный вред. Тут охота становится просто необходимой, это вынужден признать даже я, осуждающий охоту как вид развлечения.
Многие в Упланде обращались к упомянутому охотнику, и ежегодно он убивал больше сотни лис. Я попросил его пощадить хотя бы один выводок, и через некоторое время в мой адрес прибыл ящик, а в ящике — три рыжевато-серых комочка.
Когда бродишь, как частенько делаю я, ночью в зимнем чернолесье, осторожно выслеживая сов, нередко воспринимаешь информацию об окружающем не зрением — несмотря на снег, в лесу очень темно — и не слухом, а обонянием, которое нам, увы, служит так редко, разве что за столом со снедью. Бредешь по снегу и вдруг выходишь на висящую в тихом ночном воздухе, четко ограниченную «пахучую тропу». По-моему, даже тот, кто изо всех сил портит обоняние никотином, непременно уловит острый запах лисы. Иногда я любопытства ради следовал по такой «тропе», где запах лисы был особенно силен. Отойдешь на метр в сторону — ничего не чувствуешь. А утром проверишь свои следы — почти совпадают со следами зверя, чей запах отчетливо ощущался ночью, но развеялся, едва пригрело солнце.
Все это я рассказываю для того, чтобы вы хотя бы приблизительно представили себе, что ожидает человека, открывающего ящик с извлеченными прямо из норы тремя лисятами. Запах — не то слово, из ящика струится самая настоящая вонь. Единственно верное — хорошенько вымыть: 1) первого лисенка; 2) второго лисенка; 3) третьего лисенка; 4, 5, 6) самого себя. Потому что лисий запах так прочно пристает к волосам и одежде, что в этом превзойти его может только запах росомахи, ну и, конечно, скунса.
