чужие дети в детском саду, лето, которое заблудилось и никак не начинается. Оказывается, все это не вовне, а внутри, просто нужно уметь доставать это оттуда.
Маша умела. Просто никогда никому об этом не рассказывала, даже Косте. Все равно не поверит. А если поверит, напугается и будет смотреть на нее так же, как доктор в больнице, – подозрительно. Другое дело – Абрикос. Лежит и в ус не дует. Маша специально смотрела, есть ли у него усы. Есть, просто черные, поэтому не видно. Он весь черный, как клякса. Даже глаза. Только рот розовый и язык шершавый. Машенька проверяла, все правильно.
Голод заставлял ее подняться с дивана, и тогда она шла на кухню и долго изучала содержимое холодильника. Причем не потому, что внутри было много всего, а потому, что Маша не сразу понимала, что с этим содержимым делать. Муж, как правило, оставлял ей большую кастрюлю супа и всякий раз предупреждал ее перед отъездом: «Голодная не останешься. Суп в холодильнике. Молоко и хлеб в магазине. Понятно?»
– Понятно, – привычно отвечала Машенька и тут же забывала, где что.
Сообразив, для чего в холодильнике спрятана кастрюля, Маша выставляла ее на стол и, не разогревая, разбивала ложкой отвердевший слой жира и вычерпывала бульон, забыв про мясо.
Поковырявшись немного, она с облегчением закрывала кастрюлю крышкой и засовывала ее обратно. На следующий день суп вспенивался и оказывался непригодным к употреблению. Почувствовав неприятный запах, Машенька легко избавлялась от него: возвращала в холодильник, где он и оставался до Костиного возвращения. И сценарий этот никогда не менялся, несмотря на истошные вопли голодного Абрикоса. Но и к ним Маша оставалась абсолютно равнодушна, потому что знала: хотел бы – поел. Но кот оказался разборчив и почему-то отказывался от супа с подпорченной репутацией.
– Значит, не хочешь, – делала вывод хозяйка и вновь возвращалась к дивану, на котором было так удобно ждать Костю.
В этот раз до его возвращения из рейса оставалось еще два дня. Их оказалось достаточно, чтобы в квартире образовалась плотная атмосфера неприятных запахов кошачьего туалета, скисшего молока и несвежего постельного белья.
Несколько раз, видела сверху Нина Жданова, Машенька выходила из дома на улицу и, медленно перебирая ногами-спичечками, гуляла, периодически задирая голову и рассматривая над собой низкое январское небо.
– Господи, в чем только душа держится, – преисполнялась жалостью к соседке Жданова и вечером скреблась в дверь инопланетного существа.
Маша не открывала, и тогда Нина выскакивала на улицу прямо в халате, чтобы посмотреть, горит ли свет. Иногда за незашторенными окнами мелькала хозяйка, и тогда Жданова успокаивалась и возвращалась к себе на третий этаж.
Само собой разумеется, что за время Костиного отсутствия Маша не решила ни одной поставленной задачи: больничный остался открытым, место посудомойки вакантным, а контора продолжала рвать и метать на предмет пропажи не такого уж и ценного работника – «проводника на железнодорожном транспорте». Зато у Абрикоса появилось новое имя, на которое он начал отзываться, потому что хозяйка его произносила практически каждую минуту.
– Костя-Костя-Костя-Костя! – кричала Машенька с дивана и хлопала по нему ладонью. Кот легко запрыгивал, сворачивался калачиком у нее под боком и начинал свою долгую песнь.
Никогда еще так быстро не пролетали дни в отсутствие мужа. Маша не смотрела на числа в календаре, не выглядывала в окно, она жила так, как хотела: неторопливо, без суеты, в обнимку с тем, кто носил дорогое для нее имя.
Вернуться в реальность ее заставило даже не возвращение Кости из рейса, а стая снегирей, облюбовавших стоявший во дворе молодой паклен.
– Господи, – выдохнула Машенька и, приклеившись носом-пуговицей к обледеневшему окну, поскребла по стеклу пальцем. – Красненькие какие… Птички, – проговаривала она еле слышно с интонацией ребенка, только-только начавшего осваивать мир.
– Красиво? – поинтересовался вышедший из душа свежевыбритый Костя.
– Очень, – согласилась Машенька, не поворачивая головы в сторону мужа. – Надо Костю позвать, пусть посмотрит.
Рузавин напрягся:
– Вообще-то я здесь, – напомнил он жене.
– Да, – согласилась Машенька. – Я вижу. – И тут же зачастила: – Костя-Костя-Костя-Костя!
Абрикос не заставил себя долго ждать и влетел на кухню в расчете на то, что его наконец-то покормят. В миске ничего не было. Он разочарованно посмотрел на соседей по квартире и, недовольно скрипнув, легко запрыгнул на подоконник.
– Смотри, – приказала ему хозяйка и положила руку на холку. – Видишь, птички? Это снегири. Вон какие красные.
Абрикос, он же Костя, шевельнул ухом и высвободился из-под Машенькиной руки.
– Смотри, – снова приказала она ему и, схватив животное, ткнула его в окно мордой. Коту это не понравилось: он попытался цапнуть зачарованную красотой хозяйку.
– Маш, – обомлел Рузавин. – Ты что же, кота Костей зовешь? Как меня?
Жена наконец-то повернулась к супругу лицом и, подняв брови, беззлобно спросила:
– Тебе что? Жалко?
– Мне не жалко, – объяснил он ей. – Просто странно. Я – Костя, и он – Костя. Чепуха какая-то.
– Не чепуха, – оборвала его Машенька и объяснила: – Раньше у меня был один Костя, а теперь – два. Раньше ты уехал – и я одна, а теперь – с Костей. Так же лучше?
Рузавин не нашелся, что ответить. Подумав минуту, возобновил разговор.
– Давай, – обратился он к жене, – пока мы все дома, ты не будешь его называть Костя. Только когда я в рейсе. Договорились?
– Нет, он уже привык, – отрезала Маша и пообещала: – И ты тоже привыкнешь. А еще я хлеба купила. И кефир. И Нина ватрушку принесла, сказала: «Надо есть, а то муж бросит».
– Так и сказала? – удивился Костя.
– Так и сказала.
– А ты? Съела?
– Нет, – призналась Машенька и насупилась. – Нам не вкусно.
– А где ватрушка-то?
– Там, – Маша показала на мусорное ведро.
Костя вытаращил на жену красные от недосыпа глаза, недоумевая, откуда взялось такое сопротивление ко всему, что связано с заботой сердобольной соседки.
– Ты зачем выкинула-то? Она же старалась! Для тебя, между прочим!
– Для тебя, – поправила мужа Машенька. – А не для нас с Костей.
И тут Рузавин рассвирепел:
– Не смей называть Абрикоса Костей!
Машенька, не привыкшая к тому, что на нее кричат, сначала удивилась, о чем свидетельствовали вскинутые на ее круглый лоб бровки. А потом так припечатала мужа своими стрекозиными глазами, что тому стало не по себе – закололо где-то чуть выше переносицы и стало жарко. «Еще этого мне не хватало! – испугался он и лихорадочно стал вспоминать советы Михалыча, но ни один из них, как назло, не шел в голову. – В конце концов, мужик я или не мужик?» – не нашел ничего лучшего Костя и назидательно изрек:
– Знаешь что? Ты на
