Однако, как и все новое, со временем и жонглирование потеряло свою прелесть. Скука снова начала овладевать всеми. Витус решил, что пришло время довериться другу. Он потянул того за рукав.
– Эй, магистр!
Маленький человечек сладко спал, причмокивая губами во сне, и с большим трудом пришел в себя. Он еще долго зевал во весь рот.
– Что стряслось, Витус? Не вижу причины будить меня в такую рань. Разве что пробил час Страшного суда?
– Я все обдумал и хочу рассказать тебе все, что знаю о себе.
– О, извини, друг. Излагай, я весь внимание.
И Витус начал свою повесть. До предела понизив голос, он рассказывал о своей жизни в монастыре, о Гаудеке, Томасе, Куллусе и обо многих других монахах, об учебе и о том, что преподобный отец Гардинус был для него все равно что родным отцом. Он рассказал, как терпеливо отец Томас знакомил его со сложностями хирургии и объяснял, как применять лечебные травы. О том, как с годами его знания становились все более обширными.
Магистр оказался благодарным слушателем. Он прерывал Витуса крайне редко и лишь для того, чтобы уточнить что-то непонятное для себя.
– Выходит, все в монастыре было замечательно, – заметил он. – Тогда почему же ты ушел из Камподиоса?
– Не все было так радужно. Именно в последние месяцы тамошняя жизнь начала все больше и больше тяготить меня, хотя, будучи одним из pueri oblati, я пользовался большими привилегиями по сравнению с монахами.
– А разве монахи не свободны?
– Ну, в каком-то смысле нет. Большинство из них, единожды приняв монашество, остаются монахами до самой смерти. Это жизнь, полная ограничений. Один день до боли напоминает другой, смеяться запрещается, молчание вменяется в обязанность. Все, что ни делается, делается весьма серьезно. Взгляд должен быть обращен долу, руки – всегда скрыты под рукавами рясы, разве что ты молишься или выполняешь какой-либо особый вид работы.
Магистр хмыкнул, а Витус продолжал:
– Тридцать, сорок, а то и все пятьдесят лет только и делать, что молиться, помалкивать да заниматься самобичеванием, сидя за монастырскими стенами, – это не для меня.
– Понимаю. И поэтому ты в один прекрасный день взял да удрал.
– Вовсе нет. Я покинул монастырь с благословения аббата Гардинуса, который, умирая, советовал мне узнать, кто я и откуда родом, – Витус рассказал магистру, как отец-настоятель объяснил ему смысл вышитых на куске ткани символов, упомянул о зашитых под подкладку золотых эскудо, о кожаном коробе со спрятанной в нем книгой «De morbis» и о том, что он видел и с чем столкнулся по пути к побережью. Завершил он свой рассказ злосчастной встречей с карликом.
– Этот аббат Гардинус был, похоже, большого ума человек. Возможно, не все, что он сказал тебе о гербе и других вышитых знаках, истинно, но вероятность этого велика. Я лично тоже полагаю, что тебе нужно отправиться в Англию, если тебя, конечно, когда-нибудь выпустят отсюда. Надеюсь, к этому времени я смогу быть рядом с тобой, – он улыбнулся. – Как-никак ты задолжал мне порядочную сумму.
Он прищурился:
– Между прочим, коротышку этого я в какой-то мере могу понять. Ну, посуди сам: на что этому гному жить, если он не будет воровать? Нетерпимость нашего общества – вот что толкает его на этот путь.
– Ты что, оправдываешь его?
– Не то чтобы в полном смысле слова... Если подойти с чисто правовой точки зрения, за ним целый список преступлений: нанесение увечий, воровство, грабеж – это только для начала. Однако признай и то, что такому уроду, как он, особенно тяжело живется в этом мире. Работы ему никто не даст, да и ласки ждать не от кого. Никто него всерьез не принимает. Положа руку на сердце, ответь: разве ты сам вел себя с ним, как с равным?
– Честно говоря, нет. Я был ошеломлен его внешним видом. Эти маленькие колючие глазки, этот рыбий ротик... И потом этот ужасный горб! – Витус нарисовал в воздухе его размеры. – Я на него в обиде не столько за то, что он обокрал меня. Куда хуже, что по его вине я попал в руки инквизиции. Иногда мне кажется, встреть я его в неподходящий момент – убил бы.
– Не говори подобных вещей! – магистр Гарсия даже руки воздел к небу. – Это мне напоминает разговоры о справедливости, основанной на принципе «кровь за кровь». Мы в нашей стране этого насмотрелись. Полагаю, со временем выяснится вот что: скорее всего, этот карлик донес на тебя в инквизицию, обвинив в ереси. И вдобавок дал еще этим господам один или два золотых эскудо, объяснив, что нашел их у тебя в кармане. Остальные он, конечно, присвоил. Допускаю, что он намекнул, будто у тебя куда больше золота закопано в другом месте. Это как гарантия того, что бы они тебя отсюда подольше не выпускали, потому что всем известно – инквизиция будет мучить заключенного до тех пор, пока не выжмет из него последнюю пылинку золота! Преподлый, скажу я тебе, план, если только все так и было. Будем, однако, надеяться, что тебя вскорости выпустят, – он кивнул головой в сторону двери камеры.
И она, словно по волшебству, открылась.
Хромая, в камеру ввалился Нуну и сразу вызверился на них:
– А ну, преступники, собирайтесь на допрос!
Он схватил тщедушного магистра за шиворот, и не успел тот оглянуться, как оказался в коридоре. Лишь там бедный магистр вздумал сопротивляться этому чудищу: застучал ногами и замахал руками, как насекомое, которое шевелит всеми своими конечностями, когда его берут поперек туловища. Но сопротивление оказалось тщетным.
– Отпустите его! – закричал Витус. – Слышите, отпустите его!
– Не волнуйся за меня! – сдавленным голосом крикнул магистр ему в ответ. – Худое споро не сорвешь скоро!
Дверь с лязгом закрылась.
Тому, кого отдавали под суд, ни на что хорошее рассчитывать не приходилось. Наименьшим злом можно было считать сам допрос, так называемое «интеррогацио»: в течение нескольких часов человека хитроумно запутывали все больше и больше, утверждая о нем все, что на ум придет, и допуская, как возможные события, немыслимый вздор и несусветицу. Если инквизитору ничего не удавалось доказать, это можно было считать редкостным счастьем. Но и тогда подсудимый мог быть наказан: например, ему самому, членам его семьи, а также ближайшим родственникам воспрещалось сейчас и в обозримом будущем занимать государственные или судебные должности. А если ересь была «доказана», лучше было признать за собой вину и от ереси этой отречься. Но даже после этого подсудимый не мог быть уверенным, что все обойдется! Ибо если церковь считала, что дом или земельный участок обвиняемого представляют для нее интерес, его приговаривали к смерти или пожизненному тюремному заключению, чтобы завладеть его добром. Правда, и тут случались исключения. Если жертва принадлежала к богатой и влиятельной семье, иногда было выгоднее отпустить узника за соответствующую мзду. В конце концов грешника со временем можно арестовать вновь.
