Тучи все плотнее затягивали небо, когда Диана вдруг воскликнула:
— Смотри! — и показала пальцем вверх.
Там, в узком просвете между облачными массами, в тонких лучах задавленного тучами солнца, парил серебристый почтовый дракон.
Мы встретились с нашим адвокатом Тхотори Ралпаченом в галерее Тысячи Золотых Будд. Сильный сквозняк, пробегавший по галерее, колыхал столбики ароматного дыма от тлеющих благовонных палочек, и холодил наши босые ноги. Нам пришлось разуться во дворе, несмотря на то, что снаружи уже начинал сыпать легкий снежок, а внутри полы из драгоценного красного дерева были холодными, как лед. Слева бесцеремонно напирали округлые животы и плоские лица золотых изваяний, а справа тускло поблескивали сизые чеканные бока огромных молитвенных барабанов.
— Вы уже слышали радостную весть? — Тхотори Ралпачен раскинул руки, словно хотел нас обнять. На широких рукавах его малиновой мантии были вышиты свастики.
Мы с Дианой синхронно покачали головой.
— Как? Вы не знаете? — Желтый помпон на шапочке Ралпачен закачался из стороны в сторону, а физиономия недоверчиво искосилась.
Физиономия Ралпачена была похожа на мокрую глину, вылепленную неумелым гончаром и оставленную без обжига. Лет ему могло быть от сорока до девяноста.
— Вчера вечером поисковый отряд панчен-ламы обнаружил сорок девятое перерождение Авалокитешвары! — радостно сообщил он. — К народу Шангри-Ла вернулся его духовный вождь!
— Переведи, — шепотом потребовала Диана.
— Они нашли реинкарнацию далай-ламы, — ответил я. — Скажите, Тхотори, а как это случилось?
— Представляете, — понизив голос до доверительно-сплетнического, сказал Ралпачен, — матерью ребенка, в которого переродился далай-лама, оказалась продажная женщина из Амаравати — знаете, из этих… как же их… живых скульптур! Она умерла родами, и биологический отец сам вручил младенца панчен-ламе…
— И что теперь будет? — спросила Диана.
Ралпачен все-таки не удержался и обнял нас за плечи, что при его почти двухметровом росте было несложно.
— Дети мои, — покровительственно сказал он. — Не клиенты, нет, уже не клиенты — дети мои! В честь такого радостного события Канцелярия по Вопросам Депортации объявила амнистию по всем текущим делам!
— То есть… мы теперь свободны? — уточнила Диана.
— Не совсем так, — сказал Ралпачен. — Теперь ваша судьба всецело зависит от ринпоче Сингая Гампо, настоятеля монастыря Пелкор, предоставившего вам кров на время процесса. Умнейший человек, смотритель личного улья далай-ламы и член регентского совета… Он мудр и справедлив. Ну, а я вам помочь уже не в силах. Прощайте, дети мои! — Ручищи Ралпачена мягко вытолкнули нас из галереи во внутренний дворик, после чего адвокат развернулся и, деловито прошуршав мантией, исчез среди золотых статуй.
Снаружи уже вовсю падал снег, но сразу таял, едва коснувшись земли, и оставлял после себя грязноватые лужицы на булыжниках, между которых уже пробивалась первая травка. Загнутые карнизы крыш украшали миллионы капелек воды.
— Что же нам теперь делать? — спросила Диана, обуваясь.
— Не знаю, как ты, — сказал я и поскреб бороду, — а я бы сходил в баню…
Я поплотнее нахлобучил войлочную шапку, зачерпнул ковшиком воды из деревянного ведра, добавил туда мятного настоя и плеснул на раскаленные камни. Зашипело яростно, и стены заволокло паром; резануло по глазам и стало больно дышать.
— Ой, хорошо-то так… — протянула Диана, распластавшись на полке.
— Угу, — подтвердил я, растирая ладонью выступивший на теле пот. — Значит, ринпоче Гампо… — задумчиво повторил я. — Интересно…
— Что тут интересного? — лениво спросила Диана. Ее порозовевшая кожа лоснилась, будто смазанная маслом.
— Если он член регентского совета, то его решение может открыть многие двери… или закрыть навсегда…
Столбик термометра на стене уверенно полз вверх. Пар начинал обжигать ноздри.
— О боже, — вздохнула Диана. — Опять бежать… Как же я от всего этого устала!
Она перевернулась на спину и закинула руки за голову, демонстрируя свое стройное, подтянутое тело скалолазки. Это тело можно было читать, как книгу: на левом плече выстроились в два ряда ритуальные шрамы ветерана Меггидо, правую руку обвивала трибальная татуировка, какую делают в племенах Гондваны после обряда инициации воина, а на бедре алело клеймо инквизиции Монсальвата. Свою густую золотистую гриву Диана собрала в хвост, обнажив штрих-код сеннаарской тюрьмы на изящной шее и серьгу рльехской амазонки в маленьком розовом ушке. Странствия сквозь миры оставили на ее теле больше отметин, чем было штампов в ее тартесском паспорте…
— Усталость — штука коварная, — заметил я, снова опуская черпак в ведро. — Она накапливается в организме. И если ее вовремя оттуда не выгнать, любая мелочь может тебя сломать…
Я снова опрокинул ковш с водой на камни, и парилка превратилась в ад. Клубы пара заволокли единственное оконце под потолком, и розовое тело Дианы начало расплываться перед глазами. Сердце загрохотало в груди не хуже тамтама…
— У меня она, похоже, хроническая, — сказала Диана, усаживаясь на полке. — Не помню уже, когда я себя чувствовала бодрой. Я устала даже чувствовать усталость… Как будто я поднимаюсь на скалу — а края все нет и нет… — Ее слова доносились до меня, как из туннеля, искаженные странным эхом. В ушах пульсировала кровь. — Это гора без вершины, и я уже так высоко, что даже если сорвусь, буду падать вечно…
Она помотала головой, чтобы стряхнуть со лба капли пота, и это было ее ошибкой: видимо, голова у нее закружилась, Диану повело, и она мягко соскользнула с полки в мои расставленные руки. Прижимая к себе ее обмякшее тело, я навалился плечом на дверь парилки и, жадно схватив ртом прохладный воздух, рухнул вместе с Дианой в ледяную воду бассейна.
В келье было душно. В печурке у изголовья матраса весело гудело пламя, и мы с Дианой лежали, обессиленные, выдохшиеся, мокрые от пота, раскидав одеяла, и жадно хватали воздух, пропитанный запахами секса и раскаленного металла. Выпутав ногу из скрученной жгутом простыни, я кое-как поднялся и, шатаясь, побрел к двери, задев ногой за горшок с эдельвейсом.
— Осторожнее! — вяло возмутилась Диана, а когда я распахнул настежь дверь на террасу, поинтересовалась: — Ты что, спятил?
— Душно, — сказал я, но от открытой двери легче не стало; стало холоднее.
Заморозки по ночам были обычным делом ранней весной в Шангри-Ла. То ли сказывалась близость ледников и снежных шапок на вершинах гор, то ли просто люди в этом мире слишком близко подобрались к небу… Звезды на черном шелке горели ровно и ярко, не мерцая. Казалось, до них можно дотянуться рукой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
