в свою комнату, а я отправляюсь пройтись по умирающему саду, заливаясь беззвучным смехом. Дует холодный ветер. Половина собак Усть-Карска соревнуется в немелодичных завываниях, а в реке сияет молодой месяц. Пограничник всю ночь смотрит видавший виды телевизор, а на рассвете, сутулясь, уходит по лужам в надетой набекрень фуражке.
Теперь я понимаю, что спал в пристройке к деревенской библиотеке. В соседней комнате вижу потрепанные книги, составленные в отдельные ряды. Библиотекарша возвращается, и мы садимся завтракать черным хлебом с вишневым вареньем. По ее словам, здесь больше двух тысяч томов – вся русская классика. На стене висит фотография Солженицына. Она гордится англоязычными книгами в русском переводе: Вальтер Скотт, Марк Твен, завалявшийся экземпляр «Наследников» Уильяма Голдинга и полное собрание Диккенса, изданное в Москве в 1960 году. Интересуюсь, кто вообще приходит сюда, чтобы проглядывать ее ухоженные полки и маленькие каталоги. «В основном пенсионеры, – отвечает она, – но иногда заглянет какой-нибудь школьник». Я хожу мимо стеллажей, удивляясь, что такие книги вообще есть в этом захолустье. Естественно, они сохранились с советских времен, и с тех пор к ним почти ничего не добавлялось.
– Тогда были хорошие времена, – говорит она.
Дальше река меня не понесет. Китайская граница всего в восьмидесяти километрах по прямой. Природный заповедник защищает девственные леса Шилки от вырубки китайцами и делает Амур самой длинной рекой без плотин в Восточном полушарии.
Нахожу человека, который отвезет меня по горной дороге на север к Транссибирской магистрали, которая далеко на востоке сходится с рекой. На его ненадежной гибридной машине – двигатель «Рено» в российском кузове – мы выезжаем из Усть-Карска по затопленной колее. Здесь все еще есть золотоносные породы, и купола новой церкви отбрасывают золотые отблески на бесцветную деревню. Мы карабкаемся в осеннее море бронзы, которое непрерывно катится на фоне неба. Глубоко под нами поблескивают и исчезают вздувшиеся воды Кары – притока Шилки. Дорога превратилась в грязь. Пару раз далеко внизу мы видим ветхие постройки, из которых все еще торчит золотодобывающее оборудование, опущенное в поток.
Некогда разбросанные по этой долине тюрьмы с оградами и хибары заключенных уже сгнили, однако на протяжении девятнадцатого века здесь на приисках, принадлежавших царю, работало несколько тысяч заключенных. Сроки были безнадежно огромными, и даже после их окончания люди оставались в ссылке, так что каждое десятилетие из одной только этой долины в Сибирь отправлялось до четырех тысяч бывших каторжников. Другие не ждали так долго. Как и в более масштабных и жестоких сталинских лагерях, крик кукушки, возвещавший начало весны, соблазнял людей на отчаянный побег. Но на Каре они бежали в безлюдную глушь, и мало кому из присоединившихся к «армии генерала Кукушки» удалось выжить.
Теперь уже много километров мы не видим никаких построек, за исключением памятника красным партизанам, погибшим во время революции: одинокая колонна в лесных долинах. Через два часа мы переезжаем через гребень Шилкинского массива, за которым начинается другой водный бассейн. На вершине перевала ряд березок размахивает вотивными кусками ткани. Водитель лезет в пакет, который держит для этой цели, и бросает в сторону деревьев несколько копеек, бормоча молитву о безопасности нашей поездки. Я интересуюсь, принадлежит ли это место какому-нибудь духу, как в Бурятии, но водитель не знает. Над его приборной панелью качается православный крест. У этого места нет названия, которое он мог бы назвать, нет управляющего святого или духа. Он молится богу.
Мы спускаемся через лесные массивы, где качаются папоротники и пурпурный подлесок, и к полудню, вырвавшись из искривления времени, выбираемся на единственную дорогу, которая пересекает Сибирь. Десять лет назад последний оставшийся участок в 2800 километров от Читы до Владивостока был гравийной трассой; она сотрясала кости, купалась в грязи и выгибалась под воздействием вечной мерзлоты. Она, в свою очередь, заменила старинный тракт, который видел, как каторжники в цепях волочили ноги, направляясь на восток – иногда с трогательно тянущимися следом их семьями; видел он и конные кареты, телеги и сани путников, часто терпевшие крушение. Сейчас новая автодорога «Амур» – скромная двухполосная артерия – практически пуста. Вижу только армейскую технику и несколько закрытых грузовиков. Водитель говорит, что они везут контрабанду и наркотики из Китая. Но он стал угрюм. Он сердится на свою жену за что-то, мне непонятное. Через какое-то время мы видим медленных гигантов Транссибирской магистрали, идущей севернее нас. На первой же работающей станции мы съедаем изрядную порцию колбасы с картошкой, и я наконец сажусь на поезд, направляющийся в город Сковородино.
По всей Восточной Сибири железнодорожная линия и автодорога идут тандемом, а Амур следует южнее. Внутри поезда мало что изменилось по сравнению с моими поездками двадцать лет назад[46]: те же скользкие полки, запертые окна, запах мочи и характерные движения высоких вагонов, подпрыгивающих мягко и убаюкивающе. Простыни и полотенца, однако, раздает уже не драконоподобная проводница из моих воспоминаний, а молодая улыбающаяся девушка в очках в розовой оправе. В моем купе едут три молодых солдатика, мечтающих закончить службу на Сахалине и устроиться на гражданке. Они говорят, что на Сахалине трудно, зимой снег в рост человека, и бродят медведи. Одного знакомого солдата медведь заломал до смерти. Они выглядят худощавыми и хрупкими, их мягкие руки покрыты татуировками.
Поезд начинает глухо и ритмично пыхтеть. Однопролётные мосты проносят нас над потоками после недавнего дождя. В сентябрьских сумерках однообразная тайга плывет за нашим окном с дремотной скоростью в пятьдесят километров в час. Несколько вырубленных пастбищ и огородов кажутся временными пятнами в этом колоссальном лесу, составляющем пятую часть всех лесов на планете. Долгое время мы едем рядом с рекой Урюм, но она течет на запад, тогда как мы карабкаемся в противоположную сторону. Невысокие хребты упираются в рельсы стенами деревьев, где ничего не шевелится. Уже после рассвета мы доберемся до Сковородино и пересечем границу между собственно Сибирью и российским Дальним Востоком.
Опускается медленная ночь. Дверь нашего купе не запирается, и мы оказываемся жертвами скучающей молодежи, которая бродит по коридору. На протяжении часов они вламываются, выпрашивая сигареты или прося попользоваться мобильным телефоном. Солдаты сначала уступают, а потом закрывают лица. Самый настойчивый из незваных гостей – светловолосый пьяный с голой грудью – уговаривает меня присоединиться и выпить с ним в коридоре. «Почему со мной никто не выпьет?» Даже сильно позже после того, как я притворился спящим, он тыкается головой ко мне: «Почему никто?..» Потом он отшатывается, и все мы проваливаемся в прерывистые сны.
Такие ночи бессвязны. Вы просыпаетесь у неосвещенных платформ, где
