Читаем без скачивания Отчий край - Во Куанг

Нам Мой сделал вид, что собирается пасть ниц:

— К стопам вашим припадаю, что хотите со мной делайте! Даже сто ударов кнутом и те вытерплю!

— До революции, — захохотал Бай Хоа, — люди караул кричали, чтобы их спасли, а ты теперь караул кричишь, чтобы с соседями радость разделить — шелкопряд, вишь, дозрел! Это хорошо! Ну, где они там, твои червяки? Давай, тащи поскорей сюда. Если всем миром возьмемся — любое дело нам по плечу будет!

Бай Хоа поставил посреди двора на попа бочонок и велел выносить шелкопряда.

Все сгрудились вокруг большой плоской корзины, в которой лежали шелкопряды.

— Дети выбирают червяков лучше всех! — сказал Бай Хоа, пальцем показав на стоявших в стороне маленьких ребят. Те, услышав, что их похвалили, подбежали и, протиснувшись поближе, стали выбирать из корзины шелкопрядов.

Нам Бой вынес во двор еще одну корзину.

— Не трогайте невызревших! — предупредил он.

Ребятня, радостно галдя, выбирала шелкопряда. Никто и ожидать не мог, что наши малыши станут вдруг такими активными.

— Давайте-ка эту работу оставим нашим женщинам и ребятишкам, — разнесся по двору голос Нам Моя. — Всех мужчин прошу ко мне. Ведь еще ничего не готово!

Сейчас важнее всего было как можно быстрее приготовить рамы, на которых шелкопряд мог бы свить коконы. Нужно было, самое малое, приготовить восемь больших рам, не короче четырех метров каждая. Кием Шань, захватив сечку, пошел нарубить молодого бамбука. Начали наскоро связывать рамы, устилать их ветками, на эти ветки, уложенные друг к другу вплотную, и выкладывали шелкопряд, здесь он вил коконы.

Мы с Островитянином сделали из жмыхов сахарного тростника, связанных пуками, факелы, чтобы опалить рамы. Рамы делались из старых, уже использованных для этой же надобности палок, и на них нельзя было оставить ни одной шелковинки, приставшей от предыдущего выводка шелкопряда.

Нам Мой позвал нас помочь поднять рамы и поставить их на подпорки, повернув на солнечную сторону. Они должны были хорошо прогреться на солнце.

Бай Хоа оказался в работе очень проворным и ловким, ничуть не хуже Нам Моя. Он разбрасывал шелкопряда по рамам, таскал корзины, в его руках всякая работа спорилась. С того дня, как он расстался со своей длиннющей бородой, он снова сделался работящим и старательным, подал заявление с просьбой принять его в отряд самообороны и даже отважился померяться силами в борьбе с самим Бон Линем.

— Я как меч, который долго хранился в земле, — смеясь, говорил он всем. — Революция меня из земли выкопала, теперь я стараюсь, так сказать, отточиться до полной готовности.

— Ну и каким способом ты оттачиваешься? — спросил его Кием Шань. — Мне, видишь ли, тоже хотелось бы…

— Не так, как ты натачиваешь свой нож или мотыгу! И не думай, что если я снял бороду, то на этом остановился. Я еще стараюсь научиться всему, что Бон Линь умеет. Занимаюсь в отряде самообороны. Я этим французишкам еще покажу! Пусть только сюда заявятся!

Кто мог предвидеть, что пересадка шелкопряда на рамы окажется таким веселым праздником! Островитянин помнил, как отец объяснял ему про то, как выращивают шелкопряда. Но в жизни он этого еще никогда не видел и потому сейчас казался неловким и нерасторопным. Уже созревших червей он по незнанию смешал с еще не вызревшими. Мне пришлось кое-чему его научить: например, как правильно разбросать шелкопряда по раме. Он внимательно слушал и старался все делать, как я.

Мы шарили под рамами, собирая упавших с веток шелкопрядов. Вдруг откуда-то примчался пес Вэн, ткнулся мордой в одну из рам и, радостно размахивая хвостом, вылетел со двора навстречу возвращавшейся хозяйке — жене Бон Линя.

— Скорей, скорей, поторапливайся! — крикнул, завидев ее, Нам Мой. — Бери рис и принимайся готовить угощение! Да наготовь котелок побольше. Тут соседи за тебя поработали!

— Сейчас, сейчас все сделаю, — заторопилась жена Бон Линя.

— Угля у тебя хватит? — спросил Нам Мой. Широко расставив ноги, он стоял у одной из рам и старался потуже затянуть завязки из бамбукового лыка, скрепляющие ее палки. — Сейчас ночи холодные да длинные, тут меньше чем четырьмя корзинами не обойдешься!

— Хватит, у меня достаточно припасено!

— Не забыла, что потом надо сделать?

— Как же, как же! Не забыла! Как только завяжутся коконы — надо совершить благодарственный обряд!

— Верно! Я присмотрел уже у вас петушка — только что тут кукарекал! Бон Линь человек хороший, сам всем помогает, потому-то стоило мне крикнуть разок-другой, как все соседи сбежались помочь. Ты должна их отблагодарить за добро. Взрослым надобно угощение устроить — утятины да курятины приготовить. И дети здесь есть, тоже помогали, их чаем напоишь со сластями.

— Все сделаю! Всем угожу! Только ведь как коконы завяжутся, так сразу придется убирать все это — и рамы, и подпорки, и ветки. Тоже ведь тебя, Нам Мой, просить буду, придется тебе еще денек на нас потратить.

— Ишь какая! А я не могу! Твой же муженек меня здорово в плечо ударил. Вон какая шишка вскочила! С тех пор как из баньяновой рощи вернулся, так и делать ничего не могу, — смеялся Нам Мой.

— Сами же говорите, что шутки ради деретесь! Вот и бейтесь легонько! Ты тоже хорош: Бон Линь из-за тебя сколько раз приходил весь в синяках да шишках, в последний раз я от страху чуть не рехнулась.

— Чего тут пугаться! Если он и помер бы, так тебе не страшно — хозяйство у вас исправное! К тому же от твоего муженька черти и те отступились, так что не помрет, не бойся!

После того как жена Бон Линя напоила нас чаем со сластями, Нам Май велел нам повернуть рамы так, чтобы шелкопряду не было слишком жарко на солнце.

Шелкопряд уже начал вить коконы. Островитянин не мог оторвать глаз от червяков, выпускавших из себя тоненькую, как паутинка, нескончаемую ниточку шелка. Куда ни потянется червяк, туда и приклеивается шелковая ниточка. Уже через какой-нибудь час обозначились будущие коконы.

Весь шелкопряд из больших плоских корзин был выбран. Девушки собрали корзины, поставили на головы и пошли к протоке мыть их. Хлопки по днищам корзин издалека напоминали удары по дырявому барабану.

Мы с Островитянином перенесли в кухонную пристройку кровать и лежаки, вынесли во двор стулья и столы, освободив в доме место для шелкопряда. Я показал Островитянину, как подкидывать в горшок уголь и раздувать веером огонь.

Нам Мой позвал нас и объяснил, как прислонять одну к другой рамы, составляя их по две: с виду это было похоже на шалаш. Под сдвоенными рамами ставилось по два горшка с углем.

У жены Бон Линя было припасено несколько котелков жареных кукурузных зерен. Она отдала их сейчас тем, кто помогал в хлопотах с шелкопрядом, и мы жевали кукурузу не закрывая рта, слушая, как Нам Мой рассказывает смешные истории о придурковатых богачах и чванливых чиновниках. Многие истории отличались такими подробностями, что мы покатывались от хохота, и раз я чуть не наткнулся на горячий горшок с углями. Нам Мой, прищурив глаза, посмеивался, приговаривая:

— Вот теперь, когда революция победила, эти байки можно рассказывать. А раньше на них строгий запрет был — сами понимаете, больно многих они задевали!

Больше всего Нам Мой увлекался театром. Это было известно всем. И сейчас он тоже принялся читать нам наизусть сцены из пьес, которые ставили бродячие актеры на рыночной площади.

— Вот почему тетя Нам Мой говорила моей маме, что ей выпала несчастливая судьба: встретился такой муженек, что только и бредит театром. Она сказала, что обязательно подпалит балаган в Куангхюэ! — сказал я.

Нам Мой расхохотался:

— Тебе уши заложило тогда, наверно! Все не так ты услышал. Она-то небось говорила, что судьбу благодарит за меня. Ведь сколько она от меня интересного узнала! Сама больше других театром бредит. Ей начнешь рассказывать, так она в чувствительных местах носом шмыгает. Ладно, будет с вас разговоров, идите лучше поворошите угли. Рамы должны как следует прогреться.

Мы придвинули горшки поближе к рамам и хорошенько поворошили угли, а потом снова подсели к Нам Мою.

— Вот вы, — сказал он очень серьезно, — теперь в школу пойдете. Было время, и я учиться ходил. Только нас китайским иероглифам учили[29]. Вам повезло — вы теперь родную грамоту учите. Помню, заставляли какие-то дурацкие фразы писать, а я в них всё значения доискивался, за что и доставалось мне указкой по лбу. Однако желания во всем смысла доискаться у меня выбить не удалось, на всю жизнь осталось. Вот ты, например, зовешься Островитянином, — повернулся он к Островитянину. — Как я понимаю, это значит, что ты, как остров, можешь один, безо всех быть. Но ты таким не становись, иначе с тобой никто из ребят водиться не будет!

— А я? — вмешался я. — Мне каким стать, чтобы со мной все водились?