нервно и громко:
– Прокляты! Будьте прокляты!
* * *
В три часа пришел неизвестный посетитель. Он спросил редактора, ввалился к нему в комнату, бросил на стол какой-то большой тюк и прохрипел:
– Нате, получайте. Отдавайте мои деньги назад!
– Что это такое?
– Это ваша глупейшая «Собакина жизнь». С начала года. Берите вашу газету, отдайте мне мои деньги.
– У нас не принято возвращать подписчикам деньги.
– Да-а-а? – заревел посетитель. – Деньги возвращать не принято, а чепухой кормить подписчика принято? Давать хорошие свежие новости не принято, а «еще об уме слонов» – принято? Освещать жизнь и неустройство провинции не принято, преследовать и обнаруживать злоупотребления мерзавцев не принято, а «простейший способ приготовления замазки для склеивания фарфора» – это принято? И «сколько помещается бацилл в капле воды» – тоже принято? И «материалы к истории завоевания хивинского ханства» – тоже принято? Получайте вашу паршивую газету, отдавайте мои денежки! Тут двух номеров не хватает – жена варенье завязывала – черт с вами, вычтите гривенник… А остальные давайте! Слышите? Начхать мне на то, сколько слонов помещается в капле воды – слышите?.. Пожалуйте денежки-с!
* * *
Выйдя из редакции, редактор «Собакиной жизни» пошел домой обедать.
– Пришел? – встретила его жена. – Явился? Кушать хочешь – лопай вареный картофель! Больше ничего нет!!
– Неужели деньги уже вышли? – опустив голову, пробормотал редактор.
– Ах, дитя прелестное! Институточка в передничке! «Неужели вышли?» На прошлой неделе триста заплатили за «околоточного в нетрезвом виде», да 14-го двести за «что нам нужно, чтобы укрепиться на Желтом море»… Укрепился?.. Забыл? Тебе не жену иметь, а в тюрьме баланду хлебать!.. Тоже! Робеспьер выискался… Буланже! «Аллон занфан». Туда же…
* * *
Редактор съел картофель, взял из комода чистый платочек и ушел из дому.
– Что вам угодно? – спросили его в передней губернаторского дома.
– Его превосходительство господина губернатора можно видеть? Вызывали меня.
Пошли. Справились. Оказалось – видеть можно.
– А, это вы! – сказал губернатор. – Я вызвал вас затем, чтобы сказать, что вы играете в плохую игру. Вы знаете, о чем я говорю? То-то же… Я понимаю, что означает фраза: «культурные начинания мыслимы лишь в атмосфере настоящего успокоения»! Понимаю-с. Знаете ли вы о существовании статьи 173 параграфа 17-в?
– Какой? Виноват…
– Я говорю: статьи 292 параграфа 9-б?
– Я… не знал…
– Он не знал о существовании 423 статьи параграфа 3-д!! Что же вы тогда знаете? Статья 92 параграфа 7 гласит: виновный – и так далее, подвергается – и так далее.
Редактор вынул чистый носовой платок, сел на пол и заплакал…
– Ваше превосходительство! Где-то в Италии, во Франции, в Германии ходят по улицам люди и улыбаются, и им тепло… и они смеются… и у них есть счастье… и у них есть личная жизнь… деточки радостные бегают… Ваше превосходительство! Чем же я виноват, что я не немец?
– Что за вздор?!
Редактор махнул рукой.
– Ох, не то я хотел сказать… Ну, да все равно… Позвольте мне, пожалуйста, поплакать! Я паркета не испорчу – я в платочек. Эх, родненький!.. Поговорим, как брат с братом. Все равно уж. Ну что я вам сделал? Зачем параграф 7-д? Смотрите: ну разве я не человек? У меня есть и сердце, и легкие, и кости, как у других людей… зачем же легкие у меня гниют, сердце сжимается, а кости ноют?.. Ваше превосходительство! Возьмите мою голову, обнимите ее одной рукой, прижмите к груди и погладьте мои волосы: «бедный ты, мол, бедный… Нету тебя ни одного луча светлого, ни одной минуточки теплой, тихой»… Смешались бы наши слезы, и выросло бы вам от этих слез на том свете райское дерево со сладчайшими яблочками!.. Или хотите так: я положу голову на паркетик, а вы каблуком по ней хряснете – и конец… Го-о-осподи! Ах, да и устал же я!..
– Зачем же мне вас каблуком, – нахмурился генерал. – Я люблю литературу и уважаю ее представителей. Но все нужно в пределах закономерности, на основании тех законоположений, кои… на срок действия охраны… размером не выше трех месяцев… возбуждение одной части населения против другой… сенатское разъяснение… с заменой в случае несостоятельности.
Генерал долго говорил мягким сочувственным голосом, плавно качая в такт рукой.
А притихший редактор сидел согнувшись у его ног и глядел под письменный стол полузакрытыми спокойными глазами.
Был мертв.
Записки трупа
Не могу сказать, чтобы я, в качестве трупа, испытывал какие-нибудь совершенно новые, еще никем не испытанные ощущения. Я уверен, что большинство нас, русских, в последнее время превосходнейшим образом прошло всю гамму переживаний выдержанного в гробу трупа; но дело в том, что все остальные, как самые настоящие трупы, не отдавали себе в этих переживаниях отчета. А я могу дать полный отчет и не требую за это никаких почестей и наград, от которых на моем месте не отказался бы всякий другой разоткровенничавшийся труп.
Я не знаю – есть ли в жизни каждого трупа такая резкая граница, до которой он чувствовал бы себя настоящим живым, жизнерадостным человеком, а перешагнув эту границу, должен бы заявить поспешно и категорически:
– Ага! A вот с этого момента я делаюсь трупом!
Со мной это случилось. Я уловил этот роковой момент.
* * *
Третьего дня я был жив: мы сидели целой компанией у Тихоходова и рассуждали о том, что в России не разрешаются самые безобидные союзы и общества.
– Вы знаете, – кричал я, – почему они не разрешили какого-то Бахлушского союза поощрения полезных ремесел? Потому что «союз, видите ли, взял на себя непосильную задачу, которая невыполнима по местным условиям». Да вам-то что?! Вам какое дело – выполнима или не выполнима?!
– Безобразие!
– Возмутимый произвол!
– И чего это полиция смотрит? – машинально проревел кто-то, желая, по русскому обыкновению, свалить всякую вину на полицию.
Я хрипло кричал, размахивая руками:
– А где, я вас спрошу, нормальные законы о печати?! Где они? Может быть, у вас в кармане? Или у Черта Иваныча за пазухой?
Было пять часов утра.
* * *
На другой день я проснулся утром очень поздно и долго лежал в кровати. Думать не хотелось, была невыносимая, какая-то предсмертная тоска.
Я взял свежую газету и развернул ее.
– Из Москвы высылают пятилетнего сына акушерки еврейки Юдиулевич, который не имеет права жительства. Мать его, по закону, имеет право жительства.
Я прочел это известие, и меня удивило то обстоятельство, что я не возмутился.
– Отчего же мы не возмущаемся? – спросил я сам себя. – Ведь это же неслыханный факт! Как может маленький, крохотный еврейчик угрожать государственному
