— Вы говорите со мной так, словно я маленькая, — запротестовала она, — и верю в домовых и призраков.
— А это не так? — Он приподнял бровь, затем повернулся к ней спиной и нажал невидимую кнопку. Открылся потайной сейф, и на фоне темного дерева появился портрет. На большом холсте была изображена девушка, одетая в вышитую блузку, оборчатую длинную юбку и обшитый тесемкой передник. Ее темные волосы украшал венок из листьев и цветов.
Комната погрузилась в благоговейную тишину. Через мгновение Максим обернулся к Лаури.
— Травилла, — пояснил он. — Так она выглядела в образе Жизели.
Лаури глаз не могла оторвать от портрета… ей казалось, что она всю жизнь знала эту женщину.
Внешность балерины не была приукрашена; художник запечатлел ее со всей любовью, которую вызывала в людях юная грациозная Травилла. Ее глаза излучали мягкий свет, полураскрытые в улыбке губы были чувственны и в то же время невинны; белая шея казалась слишком тонкой и уязвимой, чтобы склоняться в бесчисленных поклонах под могучим бременем славы, которая обрушилась на нее сильнее, чем на кого бы то ни было.
Лаури машинально прижала руку к сердцу — так сильно оно забилось.
— Ее глаза совсем живые, — прошептала она. — Я даже слышу шорох ее платья, словно она вот-вот выйдет из рамы и начнет танцевать.
— Я всегда считал, что это изумительный портрет, — согласился он, и Лаури вспыхнула от смущения. Она нервничала, оставшись с ним наедине в этой башне, даже попав под власть его тонкого обаяния. В воздухе повисло затаенное чувство опасности.
Она почувствовала, что собеседник читает ее мысли, и по-кошачьи отвела взгляд. Яркое золото снова скрылось под длинными ресницами.
— После ужина, — он указал на элегантно сервированный маленький столик; на нем красовалась серебряная посуда, бутылка вина в корзинке и ваза с фруктами, — я покажу вам несколько вещей, оставшихся после Травиллы. Думаю, они произведут на вас впечатление.
— Буду ждать с нетерпением. — Лаури сама улыбнулась своему благовоспитанному ответу; в этот момент ее пальцы наткнулись на корешок книги под темно-красной диванной подушкой. Убедившись, что Максим ди Корте отвернулся к столику, она вытащила маленький томик и раскрыла на месте, отмеченном шелковой закладкой. Это оказались стихи Йейтса[13], и одно двустишие было ярко подчеркнуто, словно имело для владельца особое значение.
Лаури пробежалась по строчкам, и они запали ей в душу. Девушка мысленно повторяла их после того, как вернула сборник на место.
Я бросаю мечты к твоим ногам,
Ступай же мягко: ты идешь по моим мечтам.
Очарованная Лаури походила на Беатриче в алом платье, которое обессмертил великий Данте. Под чьи же ноги Максим бросал свои мечты — неужели под быстрые, острые каблуки Лидии Андреи?
Он привычно, по-домашнему гремел посудой за ее спиной; властность и страсть всегда отличали этого мужчину, чем бы он ни занимался. Лаури представляла себе, что должна чувствовать женщина, которую он любит. Он чем-то напоминал Фальконе ди Корте, который ни разу не взглянул ни на одну женщину, кроме Травиллы.
Но как не похожа сказочная Травилла на такую приземленную Андрею!
— Вы будете артишоки, мисс Гарнер?
— Да, пожалуй. — Лаури невольно залюбовалась его орлиным профилем, словно выгравированным на фоне лампы. Андрея лопнет от злости, если узнает об этом ужине на двоих.
— Вы очень спокойны. — Он присел напротив ее софы. — Я бы сказал, как кошка.
Максим сверлил ее лицо внимательными темными глазами, едва заметно улыбаясь, словно ему льстило, что гостье нравится его. убежище с роскошной, хотя и мрачной обстановкой и атмосферой тихого уединения.
— Будь у меня такая башня, — импульсивно воскликнула Лаура, — я никогда бы не покидала ее!
— Тогда мирный приют превратится в тюрьму. — Он подошел к буфету и вернулся с салатницей и ароматным мясом на серебряной тарелочке. — Чтобы получить истинное удовольствие от уединения, необходимо общаться с внешним миром.
— Наверное, вы правы.
Лаури наблюдала, как ловко хозяин расставляет ужин на столике. Она не узнавала своего строгого, мрачного директора, который сейчас азартно открывал вино, нетерпеливо подталкивая гостью к столу. Девушка побледнела, вспомнив о том, где она находится и кого заставляет ждать.
— Вы, должно быть, думаете, что я похожа на ленивую, сонную кошку, — смущенно проговорила она.
Я думаю, что вы молоды и застенчивы. — Вытащив пробку, хозяин наполнил два бокала с витыми ножками золотистым напитком. — Это вино называется Рейнгольд. Вам нравится, синьорина?
— М-м-м, оно восхитительно. — Заметив его улыбку, Лаури, бравируя, добавила: — Я уже пробовала вино раньше, вы знаете?
— Конечно. — Он сел рядом с ней и положил себе артишоков. — Я забыл, что многоопытный Лонца позаботился о вашем образовании. Рекомендую вот этот соус к салату.
— Спасибо. — Она приправила блюдо острым итальянским соусом, из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как он расправляется с артишоками. Максим с аппетитом поглощал деликатес, красиво разламывал хлеб с янтарной корочкой тонкой смуглой рукой, созданной, чтобы держать рапиру… или ласкать женщину.
О господи! Лаури пришлось торопливо склониться над своей тарелкой, когда Максим промокнул губы салфеткой и взглянул на нее поверх своего бокала.
— Выдержанное вино нужно пить медленно, — посоветовал он. — Вам нравятся эти бокалы, синьорина? Они веками передавались из поколения в поколение в моей семье. Не странно ли, что мы притрагиваемся к стеклу, которого касались губы мужчин и женщин далекого прошлого? Это не волнует вас, мисс Гарнер? Или вы находите грустным, что стеклянные бокалы пережили людей, пивших из них изысканное вино?
Лаури провела пальцем по витой ножке сверкающего бокала, и ее охватило странное чувство. Подумать только, эта хрупкая вещь пережила знаменитого Фальконе ди Корте, потомок которого сидит теперь перед ней! Девушка перевела взгляд с темных глаз венецианца на его сильные широкие плечи, подчеркнутые покроем темно-серого пиджака. Впервые этот властный аристократ показался ей человеком, полагающимся на милость судьбы, как и она сама.
— Я напугал тебя, малютка! — Он ласково приподнял ее подбородок, заставив посмотреть на себя. — Я позабыл, что старше тебя и лучше знаю жизнь. Увы, за каждый теплый лучик солнца мы получаем по три удара плетью.
— Жизнь — это ковер, сотканный из иллюзий, — вздохнула она. — Я признаю это, значит, я не такой уж ребенок, синьор.
Максим улыбнулся, и Лаури сполна почувствовала обаяние развеселившегося мужчины.
