class="p1">— Вот его–то тебе сейчас и не хватает, — серьезно заметил Рябинин. — Пока тебя не потянет на юмор, мы ничего толком не сможем обсудить.
Рябинин вскочил и пошел кругами вокруг стола, ероша и без того взбитые природой волосы. Петельников удивленно смотрел на него — следователь ходил и чему–то улыбался.
— Тебе же повезло! И мне повезло. Да неужели не надоели эти однообразные дела, стандартные, как кирпичи?! «Будучи в нетрезвом состоянии… из хулиганских побуждений… Муж бьет жену… Ты меня уважаешь… Вынес с фабрики пару ботинок…» А тут? Какая женщина, а? Она же умница. Наконец перед нами достойный противник. Есть над чем поработать, есть с кем сразиться!
— У меня болит правый бок, — мрачно вставил Петельников.
— Сходи в баню, попарься березовым веничком. Иди сегодня, а завтра надо приступать.
— К чему приступать?
Рябинин сел на диван рядом с инспектором и уставился в его галстук, на котором серебро и киноварь бегали десятками оттенков. Теперь он видел его вблизи и думал, где это люди берут симпатичные вещи — в магазинах вроде не найдешь, а одеты все красиво. У Рябинина было три галстука: один черный и шершавый, под наждачную бумагу; второй ровно–полосатый вроде старых матрасов; а третий неопределенно–мутного цвета с зеленью, как огуречный рассол в плесени. На последнем был изображен знак, который он считал гербом какого–нибудь нового государства, пока однажды не увидел в нем обыкновенную обезьяну. Рябинин стал подозревать, что все время покупал уцененные галстуки.
— Красиво, — заметил он. — Ну так что, Вадим, вся эта история значит?
— Серьезно, Сергей Георгиевич, грешу на гипноз. В общем, какая–нибудь телепатия.
— В принципе телепатию я не отвергаю. Но ты опять пошел по сложному пути, а я тебе, помнишь, говорил — природа и преступники выбирают самые краткие и экономичные дороги.
— Девка–то совсем другая! Ничего общего с той, которую описали ребята…
— Что ж, она изменила свой облик?
— Я не знаю возможностей телепатии, — пожал плечами Петельников.
Рябинин медленно поднял руку и как бы между прочим поднес ее ко рту. Инспектор покосился на следователя, который задумчиво обгрызал ноготь на большом пальце. Петельников не мешал, и в кабинете майора стало тихо, и в вытрезвителе было тихо, потому что утром пьяные не поступают. Инспектор смотрел выпуклыми черными глазами на руку следователя, а тот сосредоточенно разделывался уже с мизинцем.
— Их работает двое, — вдруг сказал Петельников.
Рябинин отрицательно помотал головой и медленно спросил:
— Вадим, на первом курсе всегда рассказывают случай, как во время лекций на юрфаке вошел пьяный и начал приставать к профессору?
— Помню, инсценировка. А потом студенты описывают, и каждый по–разному. А–а, вот ты к чему. Но показания наших ребят, в общем–то, совпали.
— Совпали, — тягуче подтвердил Рябинин.
Он говорил, будто ему страшно не хотелось выталкивать слова изо рта, будто они кончились. Для ясных слов нужна ясная мысль, а его мысль, почти ясную, нужно еще проверять.
— Есть величины постоянные, а есть величины переменные. Если, конечно, такие понятия применимы к человеческому облику. Что мы отнесем к постоянным признакам?
— Ну, рост, плюс–минус каблуки… Комплекцию, цвет глаз… — перечислил Петельников.
— Вот и давай. Твоя Вера какого роста?
— Чуть ниже среднего. Не полная, но плотная, с хорошими формами, такими, знаешь… — Инспектор изобразил руками волнистое движение.
— Чудесно! Ира–Клава ведь тоже такая. Глаза, взгляд?
— Ну, большие… Цвета не рассмотрел, но взгляд вроде задумчивого, смотрит и не спешит.
— Прекрасно! Про такой взгляд говорил и Капличников, — обрадовался Рябинин.
— Сергей Георгиевич, да не может быть! Черные косы вокруг головы, темные широкие брови, знаешь такие, как их называют… кустистые.
— А это, Вадим, величины переменные. В наш век косметики, синтетики, париков, шиньонов и синхрофазотронов из белой стать черной не проблема.
Теперь Петельников молчаливо вперился взглядом в следователя, оценивая сказанное. Рябинин, словно перевалив груз на чужие плечи, расслабился, встал с дивана и сел на край стола. Он молчал, давая инспектору время переварить эту мысль.
— Ну, Вадим, как?
— Не укладывается.
— Подумай, поприменяй к ней. Оно и не должно укладываться. Ты был настроен на беленькую девушку, у тебя сложился определенный образ. Ты от нее уходил?
— Да, за беленькой.
— Ну, вот… Капличников и Торба тоже уходили.
— Черт его знает, возможно, — задумчиво произнес Петельников, но было видно — он сейчас не здесь, а там, в шумном ресторане с черной Верой, вспоминает все, что только можно вспомнить. Его грызло битое самолюбие, грызло вместе с ноющим простуженным боком: девчонка разделалась со старшим инспектором уголовного розыска, капитаном милиции, как хоккеист с шайбой. Он пошел ее ловить, а она его ограбила.
— Сергей Георгиевич… — начал Петельников, замолчал, согнулся и что–то поднял с пола. — Вот… кнопку нашел.
— Вадим, об этом случае никто не узнает, — твердо заверил Рябинин.
Петельников ничего не ответил, только глянул на следователя.
Они частенько не нуждались в словах. Рябинин знал: человеку словами не выразить и половины того, что в нем есть. Дружба молчалива. Все истинное немногословно. Все сильное и настоящее лаконично. Все умное кратко.
— Если ее не поймаю, то уйду из уголовного розыска, — мрачно заявил Петельников.
— А я из прокуратуры, — улыбнулся Рябинин и подумал, что теперь уголовное дело в его производстве и провал инспектора — провал следователя.
Следствие не началось, а провалы уже есть. Впрочем, он не знал ни одного серьезного дела, в котором не делались бы ошибки. Не было еще в природе штамповочной машины, выбрасывающей на стол прокурора новенькие блестящие дела.
— А что с удостоверением? — переспросил Рябинин.
— Его век никому не найти.
— Очень хорошо, — довольно поежился следователь.
— Думаешь, украла бы?
— Спугнулась бы наверняка. Теперь мы знаем, где ее искать. Ну, Вадим, спать пойдешь?
— Чего мне спать… Выспался, — усмехнулся инспектор.
— Тогда поехали ко мне составлять план следственных и оперативных действий. А в баню вечером сходишь…
Леопольд Поликарпович Курикин зашел в мебельный магазин, побродил среди диванов и что–то шепнул продавцу. Тот пропал за маленькой дверью и привел лысого, но все–таки удивительно черного человека — даже лысина была темная, словно закоптилась. Курикин отошел с ним в сторону и долго говорил вполголоса. Черный человек округлял большие глаза и раза два ударил себя в грудь. После третьего удара Курикин пожал ему руку и довольный вышел из магазина, — об импортном гарнитуре он договорился.
Стоял тихий теплый вечер, который выдается после дневного сильного дождя. Асфальт прохладно сырел под ногами. Из скверов, из дворов, с подоконников пахло зеленью и задышавшей землей. Как–то мягче, по–вечернему, зашуршал городской транспорт, назойливый и неумолчный днем.
В такой вечер идти домой не
