сосчитать. Вся ватага ожидающе уставилась на Игриша, а тот не знал, что ответить. Сердце его металось в груди раненой птицей, перед глазами снова всплыла роковая история в лагере Крустника…
Ох, и будьте вы прокляты со своими лошадьми! — закусил губу он, наспех сочиняя историю поправдоподобней. В голове его мельтешили разные мысли, одна глупее другой, мешая раскрыть рот и…
Сказать правду?..
— Это мои кобылы!
Красотка фыркнула, то ли подтверждая его слова, то ли насмехаясь. Мужички переглянулись, покивали чубами, пожевали усы, сбили шапки на лбы да дружно разразились хохотом.
— Ишь какой смешной! — затряс песочными усами пузатый казак с пугающе огромной пищалью на плече. — А позволь узнать, зачем такому мальчонке не одна, а целых две кобылы?! Да еще и такие, какие и самому пану воеводе придутся впору — факт! Уж не украл ли ты их?
— Нет, — выпалил Игриш, силясь удержать Красотку, которая все больше распалялась и рассерженно переступала копытами, стоило только казакам развеселиться. — Это кобыла моего друга.
— И где же твой друг? — не отставал толстяк, упирая свою пищаль прикладом в землю и положив на нее здоровые локти, каждый размером с талию Игриша.
— Он… он отошел… — буркнул Игриш и тут же покраснел до ушей.
— По нужде, я надеюсь?
Снова казаки похватались за животы и чуть не попадали со смеху в речку. Один лишь предводитель ватаги, тот самый усач-атаман, первым вышедший из леса, оставался почти невозмутим — губы его смеялись вместе со всеми, но этот острый, ястребиный взгляд ни на мгновение не сходил с физиономии Игриша. Он стоял, прямее палки, и все поглаживал свои холеные усищи, которые едва не доставали до ключиц. Облачен он был, как и его товарищи, в поношенный синий зипун, поверх которого была накинута кольчуга с короткими рукавами. В ухе этого казака сверкала золотая серьга.
— Ишь какой панский инструмент приторочен к седлу этой вороной кобылки! — указал казак с всклокоченной поседевшей бороденкой на шестопер Каурая, который покоился на боку у Красотки. — Да таким чертом не грех этого мальца в землю с одного удара вогнать. Что же, и это тоже твой шестопер?
— Мой…
— Иль твого друга?
— Моего друга!
— Так твой или друга твого? Али вы оба за один шестопер держитесь?
Игриш скрипнул зубами, когда казаки снова начали хохотать, все больше волнуя Красотку.
— Какой интересный у тебя друг. Как звать ево?
— Каурай, — сквозь зубы выговорил Игриш.
— Ка…гурай? — переспросил престарелый казак из-за спин своих товарищей, сосредоточенно сведя редкие брови и почесав затылок. — За какие же нынче подвиги такие клички дают?
— А мне почем знать?.. Имя как имя, — отвел глаза Игриш, но тут же натолкнулся на взгляд предводителя, не менее неприятный.
— А ну, Горюн, признавайся, — с легкой улыбкой повернулся мужичок с всклокоченной бородой к одному из своих товарищей. — Не точно ли такая же пегая кобылка третьего дня паслась за твоим плетнем?
— Точно такая же, пан Рогожа, — мотнул рыжим чубом здоровенный детина и вышел вперед. Он уже довольно давно приглядывался к кобыле, недобро сжимая кулаки и хмурясь, когда остальные помирали со смеху.
— Ишь, как совпало, — развел руками бородатый, которого назвали Рогожей.
— Моя это кобыла, по глазам вижу! С жеребенка ее ростил!
— Вон оно как! — притворно ахнули и оскалились с боков.
С каждой фразой Игриша бросало то в жар, то в холод. Он уже готов был даром отдать им эту злосчастную кобылу, взгромоздиться на Красотку и дать стрекача. Пусть сварливая лошадь кусает его, когда ей вздумается… Но отчего-то он упрямо продолжал сжимать поводья, краснеть и отбрехиваться.
А казаки все не унимались:
— Ага! Ну, малец. Горюн гутарит, что твоя кобыла есть его кобыла, которую увели у него из-под носу лихие люди. Не встречал ли ты часом лихих людей на дороге?
— Нет, — мрачно буркнул Игриш.
— Раз не встречал, так может ты и сам из лихого люда?
— Из баюновой банды он, как пить дать! — крикнули из-за спин.
— Вы-то сами чего, не разбойнички? — глянул на них исподлобья мальчик.
— Э, нет, брат, не обижай, — покачал головой бородатый мужичок, что звался Рогожей. — Мы честной народ, трудом своим живем. По дорогам с чужими лошадьми не ползаем! Вот скажи, дорогой, прав ли Горюн, когда гутарил, что признал в твоей лошаденке свою кобылку? Иль брешит?
— Ага… Еще бы.
— Слыхал, Горюн? Брехун, гутарит, ты. Неправду гутаришь.
— Брешу, значит! — взревел здоровяк Горюн и под общий хохот выхватил поводья у Игриша. — Ну, погоди у меня, негодник! Поплескаешься ты у меня в речке Смородинке!
— Ты чего делаешь, эй?! — воскликнул мальчик, повисая у него на руке, толстой как бревно, но двое казачков тут же напрыгнули на него с обеих сторон, схватили за шиворот и оттащили, одарив крепким подзатыльником:
— Не балуй!
Вдруг Красотка с ржанием взвилась на дыбы и едва не прибила Горюна копытами. Подлетевшие было казаки вцепились ей в сбрую и попытались удержать, но та, ударив одного из них лбом, цапнула зубами другого за плечо и бросилась в сторону. Парочка казаков с жалобным всхлипом полетели-таки под копыта, и только случай уберег их чубатые головы. Игриш сам с трудом увернулся и едва не слетел с моста в воду. Свистнула нагайка, намереваясь огреть кобылу по морде, но Красотка быстро развернулась на месте, раскидывая казаков в разные стороны, кинулась на передние ноги, от души лягнула воздух, снова по случаю никого не убив, и, яростно раздувая ноздри, бросилась в открывшуюся позади себя брешь.
Мост, не выдержав отчаянного столпотворения, крякнул и принялся разваливаться, а бедные казаки с криками и проклятиями посыпались в воду как яблоки.
Игриша удалось остаться целым и не угодить под мост только каким-то чудом — мальчик вовремя обнял столбик, и по счастью именно он и устоял. Больше всех не повезло тем, кто оказался близко к пегой кобылке — она с испуганным ржанием завалилась на бок и со страшным всплеском рухнула прямо в речку, увлекая за собой и громилу Горюна, который так и держался за ее уздечку, и еще парочку казачков помельче.
Виновница бардака к тому моменту была уже на берегу и со всех ног неслась к лесу, оглашая окрестности недовольным визгом. Ей вторила отборная мужицкая брань, которой бурлила доныне спокойная речка Смородинка.
— Экая недотрога! — цыкнул зубом усач-атаман, провожая кобылку взглядом. — Не лошадь — зверь!
Они с Игришем и были теми единственными, кому удалось удержаться на том, что осталось от моста. Другие казаки, коим не повезло оказаться на пути Красотки, активно гребли к берегу и насквозь мокрые
