– инженер по образованию и довольно известный в Сибири путешественник. При нем было проведено электричество, появился телефон. Мысля категориями всероссийскими, он настойчиво налаживал торгово-промышленные связи между городами и поселками края. Сам дважды проводил караваны судов с Оби на Енисей и даже представлял в правительстве проект соединения двух великих сибирских рек системой современных каналов. В те же годы городская интеллигенция успешно прививала населению культурные интересы. В 6 тысячах километров от российских столиц енисейцы завели хорошую общедоступную библиотеку, организовали то, что мы теперь называем драматическим коллективом. (В музее можно видеть театральные афиши тех лет, извещающие о драматических и оперных спектаклях). Существовал тут и кружок любителей словесности, одно время выпускавший литературный альманах. В городе жили и работали хорошие земские врачи (доктор Вицин, доктор Салтурин), больничная операционная располагала таким операционным инструментарием (его выписали из Германии), какого не было в иных губернских городах.
Гражданская война и пять лет, последовавших после утверждения в Енисейске новой власти (1919–1924 гг.), полностью преобразили город. Он опустел. В то время, когда Войно-Ясенецкий приехал в ссылку, в Енисейске едва ли оставалось 6 тысяч человек. Свои добротные дома покинули не только купцы и золотопромышленники, но и учителя, врачи, инженеры, многие речные капитаны. Вместо прежних опытных медиков, частную практику открыли фельдшера (С. М. Вурмакин, Н. Н. Крыловский, Лимескин). Ушли в поисках сбыта своих знаний и мастеровые, от плотников до ювелиров. Купеческие особняки заняли учреждения: Горком и Окружком ВКП, РНК Чека, Окружком комсомола у новых хозяев тоже были свои занятия, своя культура, свои развлечения (о них ниже). Врач С. М. Якобсон, поселившийся в Енисейске в 1925 г., так описывает политическую ситуацию, возникшую здесь в годы НЭПа.
«Волей-неволей население делилось на две категории: «красных» и «белых», друзей и врагов. Служители культа, как и кулачество, относились ко вторым. Такова фактически была схема. Она довлела над многими руководящими работниками. Руководство Енисейского района, по моим впечатлениям, не смогло стать выше этого…»[66]
Из этой «классовой» схемы и проистекли в дальнейшем те конфликты, которыми столь богата первая ссылка владыки Луки. Схема работала с четкостью гильотины. Признать ссыльного епископа «красным» хозяева Енисейска, конечно же, не могли. Значит, «белый». Да не просто «белый», а некая центральная фигура, привлекающая к себе симпатии отсталых масс. А раз так – дави и души его, «контру»… Между тем, положение в городе в связи с приездом Луки сложилось отнюдь не простое. «За всю историю Енисейска, – пишет Якобсон, – не было еще такого, чтобы иметь в городе известного миру ученого в сочетании в одном и том же лице с высокопреосвященством. Немудрено поэтому, что положение священнослужителя в отсталой, темной части населения, в первую очередь, довольно скоро нашло понимание, преклонение, сочувствие». Но одновременно, по словам доктора С. М. Якобсона, большая часть Енисейской интеллигенции видела в нем (Войно-Ясенецком) ученого, а «практическая деятельность профессора стала способствовать росту его авторитета как врача». Якобсон даже слышал, как кое-кто из новой, просоветской интеллигенции негодовал по поводу репрессий и дальнейших высылок хирурга-епископа из города.
Лука не вписывался в схему. По той или иной причине его приветствовала большая часть населения, к нему тянулись и «реакционные», и «прогрессивные». Чиновников раздражала эта возникшая со ссыльным «попом» неясность. Однако очень скоро в глазах должностных лиц фигура Войно-Ясенецкого прояснилась полностью. Он открыто продемонстрировал властям свою нераскаянность. Заняв на Ручейной улице, в двухэтажном доме Забоевых, просторную квартиру с гостиной, епископ Лука со своими спутниками, протоиереем Илларионом Голубятниковым и Михаилом Андреевым, начал по воскресеньям и праздничным дням совершать богослужения. Служить в квартире пришлось оттого, что, как объяснено в «Мемуарах», в Енисейске «священники уклонились в живоцерковный раскол», а общаться с живоцерковниками Лука принципиально не желал. Служба по традиционному чину собирала немало народа, и квартира ссыльных священнослужителей в короткое время стала местом, где верующие открыто выражали несогласие с официальным, пока еще не отмененным церковным курсом.
Впрочем, и такую свою деятельность Войно-Ясенецкий стал считать вскоре слишком пассивной. Если верить слухам, которые и доныне передают в Енисейске, он принялся захватывать закрытые властями храмы и служить в них. Во всяком случае один такой эпизод местные жители помнят хорошо[67]. Открыть храм, закрытый по решению райисполкома, – это уже акт явного неповиновения. Луку вызвали в ГПУ. Держался он с достоинством, заявил, что виноватым себя не считает и впредь намерен возносить хвалу Богу в специально построенных для того храмах и, как говорят, добавил, что единственными хозяевами над собой признает Бога и Патриарха.
Дело в тот раз ограничилось выговором. Должностные лица допустили по отношению к ссыльному послабление: может быть потому, что еще не привыкли к сочетанию епископской рясы и профессорского звания. А может быть и оттого, что Войно-Ясенецкий уже сделал несколько удачных операций, о которых в Енисейске много говорили. Власти решили потерпеть некоторые причуды епископа, чтоб, на всякий случай, сохранить в городе хорошего хирурга. Лука никакого внимания на вызов ГПУ не обратил, службы в Церквах и на квартире продолжались. Но не прошло и недели, как положение усугубилось снова. Войно-Ясенецкий ввязался в новую баталию.
В 20-х годах тон в городе задавали комсомольцы. Они были первыми и самыми страстными проводниками партийной политики и в том числе политики классовой непримиримости. Мы уже говорили о буквально физиологической потребности новой власти изыскивать заклятых врагов и непременно изничтожать их. Поскольку после 1919 г. в Енисейске и его окрестностях реальных противников не осталось, жаждущие побед комсомольские вожди повели массы «на штурм небес». С «небесами» расправлялись запросто, «Незадолго до моего приезда в Енисейск, – пишет в "Мемуарах" владыка Лука, – был закрыт женский монастырь и две послушницы этого монастыря рассказали мне, каким кощунством и надругательством сопровождалось закрытие храма Божьего. Дело дошло до того, что комсомолка, бывшая в числе разорявших монастырь, задрала все свои юбки и села на престол». Случай, который настолько потряс владыку, что он не забыл его даже через тридцать пять лет, диктуя свои «Мемуары», был для той эпохи вполне заурядным. Бывший милиционер Михаил Федорович Терещенко[68] с большой охотой рассказывал мне, как в 1924–1925 гг. он сам обдирал с икон Успенского собора золотые ризы, как грузил на подводу реквизированные чаши и кадила; как помогал стаскивать с церквей колокола. Во время реквизиций верующие – порой набегало несколько сот человек, – стоя поодаль, ругали представителей власти и комсомольских активистов. Терещенко слышал и проклятия, и молитвы, в которых верующие призывали гром и молнии на головы богохульников. Исполняя свой служебный долг, милиционер Терещенко вынужден был давать время
