панцире.
Я сделал несколько глубоких вдохов, готовясь к прыжку. Нужно было рассчитать момент идеально — слишком рано, и Тварь успеет отреагировать, слишком поздно — и возможность будет упущена. Мышцы натянулись как струны, готовые лопнуть от напряжения.
Дождавшись, когда Тварь оказалась под сосной, я переместился в пространстве. Реальность смазалась, желудок подпрыгнул к горлу — накатило знакомое ощущение падения в бездну, когда все внутренности выворачиваются наизнанку, а мир превращается в калейдоскоп красок. Я возник на толстой ветви в трех метрах над землей. Ветка прогнулась под моим весом, но выдержала — старое дерево было крепким.
Тварь была прямо подо мной. Сверху я видел уязвимое место — сочленение головы и туловища, где массивный панцирь соединялся с головой, зияла узкая щель — не больше пальца шириной, но достаточная для клинка. Идеальная мишень.
Время замедлилось. Я видел, как Свят в последний момент уходит в сторону, как Тварь поворачивает голову, следя за ним, как ее передние ноги напрягаются для нового броска. Это был мой шанс — единственный и неповторимый. И я прыгнул, направив меч острием вниз.
Удар был сокрушительным. Преодолев сопротивление плоти, золотое лезвие прошло сквозь тонкие пластины с хрустом, похожим на звук ломающейся яичной скорлупы. Клинок вошел по самую рукоять, и я почувствовал ритмичную пульсацию — возможно, это было сердце существа или его аналог.
Чудовище содрогнулось и взвыло — механический визг перешел в ультразвук, закладывая уши. Я вцепился в рукоять обеими руками, удерживаясь на спине бьющейся в агонии твари. Хитиновый панцирь под ногами был скользким от крови, и я едва не соскользнул вниз, под ноги умирающей Твари.
Она металась по поляне, пытаясь сбросить меня, но я держался с упорством клеща. Кровь — черная в свете луны, вязкая, пахнущая машинным маслом — хлестала из раны, заливая меня с ног до головы. Постепенно конвульсии становились слабее. Тварь покачнулась, сделала несколько неуверенных шагов и осела на брюхо. Механический скрежет сменился хрипом, затем бульканьем, и наконец стих совсем. Ее ноги затряслись в предсмертных судорогах, а жвала защелкали со скоростью детских трещоток. Алые глаза начали тускнеть, теряя свой зловещий блеск. Еще несколько судорог — и Тварь затихла навсегда.
Я лежал на спине мертвого чудовища, тяжело дыша. Каждый мускул горел от перенапряжения, руки тряслись от усталости, а в висках стучала кровь. Активация всех четырех рун одновременно выжгла почти все силы — еще немного, и я потерял бы сознание.
Кровь Твари продолжала толчками вытекать из раны, но я продолжал держать в руках гарду, чтобы не упустить пятую Руну. Но Единый оказался глух к моим мольбам. Знакомого жжения на запястье не последовало, а золотое сияние не озарило руку.
Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной. Выжившие кадеты медленно собирались вокруг поверженного чудовища, не веря в собственное спасение. Их лица напоминали бледные маски.
Меч со скрежетом вышел из раны, издав влажный чавкающий звук. Я спрыгнул с мертвой Твари, перекатился по земле и вскочил на ноги. Ноги подогнулись — усталость накатила волной, но я удержался, опершись на воткнутый в землю клинок.
— Мологский! — крик Свята вырвал меня из транса. — Николай еще жив!
Я повернулся и увидел Юрия, склонившегося над телом раненого кадета. Николай Мологский лежал на земле в луже собственной крови. Его лицо было мертвенно бледным, губы посинели, но грудь слабо вздымалась. Коготь Твари прошел через спину, распорол живот, и внутренности вывалились наружу. Он потерял сознание, но все еще дышал. Парень был обречен, и все это понимали. Вопрос был лишь в том, как долго он будет мучиться.
Ростовский поднял меч. В лунном свете я увидел его лицо — перекошенное от гнева, с горящими от ярости глазами. Он добил умирающего одним точным ударом в сердце, даже не взглянув Николаю в глаза — просто воткнул клинок и выдернул обратно, как мясник на бойне. А затем медленно повернулся ко мне.
— Какого хрена⁈ — заорал он, переместившись ко мне одним прыжком. Воздух вокруг него искрил от едва сдерживаемой рунной энергии.
Его горящий золотом меч уперся мне в грудь, прямо над сердцем. Острие прокололо тонкую рогожку и коснулось кожи — еще чуть-чуть, и прольется моя кровь. В глазах Ростовского плескалась ярость — чистая, неприкрытая, граничащая с безумием.
— Тварь была моей! — закричал он, брызжа слюной. — Моей, понимаешь⁈ Я командир! Я должен был нанести последний удар!
Вокруг нас собрались остальные кадеты. Никто не вмешивался — все смотрели и ждали, что произойдет дальше. В их глазах читался не страх, а болезненное любопытство — кто победит в этом противостоянии? Сможет ли новый командир удержать власть? Или же старый вернет ее силой, невзирая на выбор команды?
Я медленно поднял руку и отодвинул клинок в сторону. Металл неохотно поддался — Ростовский держал его крепко, но ударить не решился. Его рука дрожала от напряжения, но страх перед четырехрунником и карой Гдовского был сильнее гнева.
— Не за что, — произнес я с ухмылкой и шагнул навстречу Юрию, слегка задев его плечом.
— Это еще не конец, — прошипел он мне вслед. — Клянусь Единым, ты поплатишься за это!
Я ушел с поляны не оглядываясь. Позади остались мертвая Тварь, разъяренный командир и приходящие в себя кадеты. Впереди был темный лес и обратная дорога в лагерь. Больше всего хотелось смыть с себя кровь Твари и побыть в одиночестве.
Глава 8
Любовь и смерть
Наступил серый и холодный вечер воскресенья. Дня, когда сильнейшие убивают слабейших на черных аренах Крепости во славу Единого. Дня недели, который я буду ненавидеть всю жизнь.
Мы мерзли на плацу под проливным дождем. Холодные струи хлестали по лицу и стекали с насквозь промокшей одежды на грязь под ногами. Вода заливала глаза, но никто не смел вытереть лицо. Гдовский стоял в центре, а мы — напротив, большим полукругом. Наставник подводил итоги недели.
Последние дни слились в один бесконечный круговорот тренировок, лекций и ночных вылазок — я возобновил ночную охоту на Тварей. Ростовский демонстративно меня не замечал — проходил мимо, не глядя в глаза, и отдавал приказы через десятников, словно я превратился в призрака.
Серые глаза Юрия становились ледяными каждый раз, когда наши взгляды случайно пересекались. В них читалась не просто обида — жгучая ненависть человека, у которого отняли заслуженную награду. Его молчаливая отстраненность была красноречивее любых слов. Новоиспеченный командир не простил мне убийство высокоранговой Твари, лишившее
