короткие волосы, я поднесла кулак к полотну двери.
Сорок два миллиона секунд…
“Тук-тук-тук, — Это кто? — Это я, твой друг! — Тук-тук-тук!”
Опустив руку и сжав пальцы до боли, я услышала шаги, а затем заскрежетал замок.
Кровь стучала у меня в висках, и от страха я не могла даже двинуться.
Мне открыл незнакомец, и от этого, от осознания собственного безумия, от безутешного горя и слез, которые хлынули из глаз, я была готова умереть сию же секунду.
Скинув ботинки, я шлепала босыми стопами по асфальту.
С берега веял бриз, свежий и приятный.
Небо все еще утопало в сером мареве, покуда с самого краю его пробивали робкие лучи осеннего солнца.
Перекинув через плечо сумку, я прошла мимо лодочного магазинчика. Отец установил новую витрину-дела идут неплохо.
Отсюда до дома рукой подать.
Мне хочется увидеть маму и Ива. Как-то раз я позвонила ей — это было в начале моего пути, когда меня только определили в квартиру с другими моделями — и мама попросила присылать ей снимки, чтобы она могла показать их своим подругам. И я часто представляла, как она говорит кому-то между делом: “А вы знаете, кто моя дочь? Нет? Ну, так взгляните, какая она у меня красавица!”
Родители приготовили для меня ужин, и вели себя так, будто я не их дочь, а какая-то знаменитость. А я усадила Ива на колени и без устали играла с ним. Он очень подрос и окреп за эти четыреста восемьдесят семь дней…
— Кесс, — только и сказала мне мама, когда мы остались на кухне, чтобы убрать посуду, — почему ты не сказала никому? Хочешь я позвоню этой… как ее?..
— Эмжи?
— Да. Этой Эмжи и поговорю с ней?
И я даже представила это: “И вовсе моя девочка не наркоманка! Она просто сумасшедшая, и у нее изредка бывают припадки! Немедленно возьмите ее обратно!”
— Полли ведет твою страничку с фотографиями, — сказала мама, — Ты там такая необычная… Я так горжусь тобой, дочка. И… спасибо за деньги, Кесс.
Я не была транжирой, да и на что мне тратиться? Почти все, что я получала, уходило на аренду жилья и переводы в Эмей, моей семье.
И снова я была здесь… как будто, ничего не менялось в моей жизни, кроме декораций.
Глава 18
Ноги сами привели меня в студию Кэтрин.
В моей эмейской истории не стояло точки, и это тревожило. Мне хотелось начать с чистого листа. Для меня это не так сложно: придумать иное начало, сказать себе, что ничего “до” не существовало.
Я не умела ничего, кроме как обслуживать клиентов в местной закусочной или стоять на кассе в лодочном магазине.
И вот теперь я стою напротив кирпичного здания, промокшая до нитки, потому что меня застал теплый осенний дождь. Внутри нарастает напряжение. Колени дрожат.
Я иду к Кэтрин с таким же чувством, с каким восходят на костер. И мне страшно, что она не упомянет Тайлера, будто его и нет. А может его, и правда, нет?
Пока Кэт сообщали обо мне, я сидела в светлом холле, поглядывая на фотографии вокруг. Мне пришлось прождать больше двадцати минут, потому что Кэт была на съемке, и за это время я поднялась и прогулялась по залу. Кэтрин собрала здесь лучшие фото: я никогда не видела таких работ, полных драматизма, игры света и полутонов. Эти фотографии говорили со мной на одном языке: языке взглядов, жестов, на языке композиции. И каждая модель была просто частью композиции, частью истории, которую хотел рассказать фотограф. Сотни мини-историй, в которых боль и разочарование, в которых любовь и тихая радость. Каждый миг пропитан эмоцией. Они кричат: “Расскажи, Кесс!”
Расскажи о себе всему миру, Кессиди Белис!
И в этот момент — когда внутри все кричит от боли — позади раздаются шаги. Я медленно оборачиваюсь, видя совершенно растерянное лицо Кэтрин. Она не верит, что видит именно меня, поэтому замирает, приоткрыв губы, будто вот-вот скажет: “Кесс, боже, это действительно ты?”
Я решаюсь первая:
— Привет, Кэт… я тут… была поблизости, вот решила заскочить на пару минут. Эм… как дела?
Все это выглядит натужно и странно, учитывая то, как мы расстались.
Кэтрин все еще не может придти в себя. Она разглядывает меня с ног до головы, а затем кричит одному из своих помощников:
— Принесите халат и полотенце! — а потом снова смотрит на меня: — Кесс, ты вся промокла… может, кофе?
— Я… — мне не хочется утруждать ее. — Спасибо, но я всего на секунду. Кхм, — кашляю в кулак. — Отличные фото, — и показываю куда-то себе за спину. — Я таких в жизни не видела, а я насмотрелось всякого…
Кэтрин ничуть не изменилась за полтора года: все такая же хрупкая женственная блондинка. На ее губах замерла болезненная улыбка. Она подошла ко мне, разглядывая фотографии.
— Да, они чудесны, — произнесла хрипло. — В этих работах весь мир. Жаль, что не я была их автором. Это фотографии Тайлера…
Что-то ощутимо дернулось внутри меня. Едва устояв на месте, я зажмурилась.
— … красиво, правда? — тихо говорила Кэт. — Он сделал эти снимки больше десяти лет назад, еще до того, как погиб Стен. Мы с Тайлером вместе грезили о собственной студии, купили ее на свои деньги… едва не прогорели. Он был отличным фотографом.
Мне хотелось спросить о многом, но голос дрожал.
— Он перестал снимать в один миг, — между тем, продолжила Кэт. — Просто выгорел, потерял интерес. Так бывает. Я не смогла ничего сделать и потеряла его… Господи, Кесс, а ведь я старалась. Я сделала все, что могла. Я… — и она замолкла, закусив губу.
— Что ж… — еще никогда до этого, мне не приходилось так тщательно подбирать слова. — Мне пора, наверно…
— Кесс, — и Кэтрин улыбнулась мне. — Ты не против, если я тебя сфотографирую?
— Меня? — и зачем ей это понадобилось?
Впрочем, мне хотелось хоть как-то утешить Кэт, раз уж я — тень из ее прошлого — явилась и снова разбередила рану у нее на сердце.
Впервые я снималась, как Кессиди Белис. Не изображая из себя никого другого. В мокром объемном свитере, который сполз с плеча, с потекшей тушью — такая, какая есть. Кэт не подпустила ко мне визажиста, усадила на пол перед объективом камеры и попросила быть собой.
Быть собой! Ну надо же…
Кэтрин вошла в азарт, заражая и меня, заставляя показать такую Кесс, какую никто не видел.
История в каждом снимке.
Прощаясь, Кэтрин крепко обняла меня, по-матерински поправила
