Отдохнуть удалось только полчаса. Поднял дежурный. Пришла телеграмма от Жукова. Освежился, выпил чаю, можно снова браться за дело. Всю ночь пришлось просидеть за картой. Каждый миллиметр карты изучал вновь и вновь, просчитывая и взвешивая. Это судьба страны и жизнь солдат. Ошибка меня, солдата — это только моя жизнь, ошибка командующего — жизни тысяч. Я не имею право ошибаться. Отступать некуда. Москву нельзя отдавать фашисту. Пробил желанный час. Сколько мы отходили и сколько неимоверных страданий и потерь перенесли, но в конец отступления и победу верили всегда. Скоро рассвет, будет утро, а потом настанет день. Надеялся на прибывающие эшелоны. На их быструю переброску. Хотя по такой дороге… Я видел, как они шли, вытягивая застревавшую в глубокой грязи технику. Ещё раз подумал о том, что воля и сила наших людей перекрывает в выносливости броню. Опять гремела артиллерия. Голова уже привыкла к грохоту. Артиллерийские дуэли вспыхивали то здесь, то там. Становится неуютно и тревожно, когда наступает вдруг тишина. Всё в порядке, когда лопаются перепонки от взрывов, рвутся снаряды, постукивают пулемёты. Значит, стоим и воюем. В пылу пожаров наши бойцы сходились в рукопашную. Ближайшего боя враг, как правило, не выдерживал. У них не было штыков, они косили сходу, с живота, автоматными очередями, а наши рубились сапёрными лопатками. Отбросить отбросили, а дальше продвинуться не удалось. Разведка донесла: "Немцы возили труппы своих солдат на десятках грузовиках. Их с трудом успевали хоронить. Они в курсе, что их бьют сибиряки". Мечусь с одного конца на другой. Как там говорят, вытащил одно, село другое. Так и я главное, везде вовремя успеть. Мелкими группами и в одиночку налетали "мессеры" и висели чёрные стаи "юнкерсов". Бомбили нас нещадно. А гул танкистских моторов стоял над Дубосеково. Я должен быть там. Вздымая смерчи снега и грязи, выкатились вражеские танки. Они шли развёрнутым строем. Первые машины замерли, попятились и задымились. Густой дым от них потянулся над лесом. "Хорошо горят!" Весело от этого коптения на душе. Это им не променад по Европе. На пути их встали железной стеной 28 гвардейцев панфиловцев. То был тяжёлый, смертельный бой. Даже сотни метров этого клочка земли не уступили они фашистам. "Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва". — Крикнет политрук Клочков свои бессмертные слова. Клятве сердца не надо ни вздохов, ни слов. Напряжение такое, что в пору самому рвануть на передовую в окопы к пулемёту. Чтоб привести себя в чувство, умываюсь снегом. Нельзя! Корю: "Холодный разум и трезвый расчёт тебе нужен, а не движение души".
Бой, боем, а каждый день напоминаю командирам, чтоб заботились об отдыхе солдат, о регулярном питании и бане. На солдатских штыках и поте мы пойдём к победе. Целый день на огненном рубеже. Лезу в самое пекло иначе нельзя, я должен всё видеть сам и принимать оперативно и на ходу на трудных участках решения. Снаряды и мины летают круглые сутки над моим блиндажом, а я любовью Юлии, заговорённый. Снимаю портупею и падаю на топчан. "Люлю, Адуся, я ещё жив и мы стоим. Измотанные, но стоим. Рвётся птицей к тебе, любовь моя, окровавленная душа. Юлия, милая, усыпи меня, я почти не сплю, пару часов в сутки и больше не могу. Погиб Панфилов. Гибнут лучшие. Я привыкаю к свежевырытым могилам. Опять были корреспонденты, пишут статью. Ты должна прочесть обо мне и откликнуться. Жду со дня на день от вас с Адусей письма". — Я потрогал за тканью гимнастёрки на груди платок. Тонкий шёлк покорно потонул в пальцах. — "Спи, моя хорошая, на моей груди!"
Линия фронта беспрерывно меняется, всё труднее контролировать чётко передний край… Противник, обходя Москву с северо-запада, прорвался на Ленинградское шоссе. Я находился на правом фланге армии, естественно, на самых угрожаемых участках. "Люлю, я в Клину. Защити бронёй любви своего воина", — молю я жену и украдкой целую платок. Наши части отходят. Я с группой офицеров пробираюсь по тёмным улочкам под огнём врага на окраину. Ничего не понять. Где немцы, где наши? Полный бардак. Не успели проскользнуть за дом, как по деревьям, по стенам, по заборам зачирикали пули, зазвенели разбитые стёкла, захлопали разрывы гранат. "Ты не бойся любимая. Меня так просто не возьмёшь. Вооружён до зубов. Автомат и пистолет при мне, а ещё на поясе гранаты. Отобьюсь". Нельзя сказать, что я утратил всякую осмотрительность. Война и в такие минуты всего не заметишь и не учтёшь. Но обошлось и на этот раз. Вышли к реке, а за спиной горит Клин. Ещё один город пришлось оставить. Но мы скоро вернёмся. Бреюсь, а на меня из синевы зеркала смотрит исхудавшее от недосыпания и переутомления лицо, оно было почти чёрным. Да с таким портретом не до баб, напугаешь. Мы вступили в городок на Истре, где стоит Ново-Иерусалимский монастырь. Ему здорово досталось от пикирующих на него "юнкерсов". Многие улочки этого деревянного городка, выгорели дотла. Жаль старину. Идя по улочке, подумал: "Как жаль, что не привёз сюда Юлию до войны. Она любит такое чудо. Эта фашистская сволочь сожгла всю красоту". Воспоминание о жене кольнуло острой иглой в сердце. Неясность и неопределённость с семьёй томили душу. Но как об них было не думать.
А реальность тычет носом от дум в войну. Неприятности в Крюково, мы с Жуковым пробиваемся туда. Линия фронта напоминала ломаную кривую, непрерывно меняющую очертание. Это чуть было не завело нас в распоряжение фашистских войск. Даже пришлось отстреливаться. Хорошо сработал отряд сопровождения и это нас спасло.
Наши тылы опирались на Москву, боезапасы доставлялись с окраины Москвы, а хлеб с заводов. Отступать получается действительно некуда. Пятки упираются в столицу.
Был поэт Алексей Сурков. Весь вечер просидел за своим блокнотом в землянке, у солдатской печурки. Так родилась "Землянка".
Сегодня пришлось быть не просто на самой передовой, но и на отрезанной от мира и связи высоте. Ветер ломал голые ветви деревьев и бросал в лицо колючим снегом. Погода, как по заказу. Мы скатились к реке с берега. Перебежали речку по льду. Лощиной и опять перебежками двинулись к высоте. От воронки к воронке добрались до блиндажа. В тёмном блиндаже, чадила коптилка. Меня, естественно, не узнали. Посмотрел всё своими глазами, поговорил. Я должен ясно представлять себе людей, которые будут выполнять мой приказ. Они рубили мёрзлую кашу ножами, воду грели только для пулемёта. Люди терпят, ни единой жалобы. Народ — вот непробиваемая броня, щит России и беспощадный меч для врагов.
Вчера приезжал опять корреспондент "Правды". Просил написать статью о себе и о боях за Москву. Я сделал это, а когда сказал ему, что отстоим столицу и дальше будем воевать с перспективой. Он удивился. А я горячо стал доказывать, что всё время не собираемся сидеть под Москвой, соберёмся с силами и двинем к Берлину. Загораясь от его неверия, я велел принести адъютанту карту Европы и в углу написал: "Воюя под Москвой, надо думать о Берлине. Обязательно будем в Берлине!" Люлю, я представляю, как ты улыбаешься и, качая головой, говоришь: "Хвастунишка", но так будет, дорогая. Я знаю, изучив меня до мизинчика, ты не сомневаешься. Если говорю: "Мы будем в Берлине! Значит, мы там будем". Ведь предвидеть — значит побеждать. Немецкая армия прекрасно марширует, лихо козыряет, устраивает парады и шоу, но она не выиграет войну. Я их помню по германской. Души и выдумки у них нет. Вспомни историю. Любые попытки ввести в русской армии немецкую штурмовщину кончались плохо. Армия шла и верила Кутузову, но ненавидела царя Александра насаждающего в ней муштру.
