Василий ничего не понимал.
Отец Алексей идет навстречу узурпатору! С чудотворной иконой? И вдруг пономаря осенило — отец Алексей иуда! Отец Алексей христопродавец!
Василий рванулся, чтобы броситься вдогонку, ударить, вырвать икону, своими руками задушить! Он что-то закричал, затрясся, словно его хватил приступ падучей. К нему подбежали два здоровенных французских гренадера, схватили за руки, поволокли в часовню. Пономарь отбивался с отчаянием обреченного. И ему удалось вырваться.
Но поздно...
Он увидел, как Наполеон остановился, освободил ногу из стремени. И вдруг...
Сопровождавший Наполеона адъютант буквально свалился с лошади! Никто из наблюдавших эту сцену не успел опомниться, что-либо понять, а священник уже лежал в пыли незамощенной площади Малаховских ворот. Икона выпала из рук. Адъютант набросился на поверженного, распахнул рясу...
Василий охнул, почувствовал, что ноги ему отказывают, обмяк, повис на руках французских солдат. А те так и застыли, увидев, как адъютант выхватил из-под рясы двуствольный пистолет и навел его на священника.
Василий заплакал. Как он смел подумать об отце Алексее что-либо дурное! Пономарь не мог услышать короткого возгласа Наполеона, но увидел сквозь слезы, как французский император пригнулся к шее лошади, взявшей с места в карьер, и пролетел арку Малаховских ворот, сшибая на скаку своих солдат, офицеров, зевак...
— Стой, Игорь, погоди! Все это очень интересно. Но, во-первых, я читал о покушении Мурзакевича в записках его сына. Во-вторых, я вновь хочу тебя спросить, какое отношение имеет Мурзакевич к «завещанию»? Не забывай, сейчас уже поздний вечер, а мы ни на йоту не продвинулись.
— Володя, не торопись. Мне осталось досказать самую малость. И тогда я уйду, не буду тебе мешать.
— Ты не мешаешь...
— Нет, брат, кроме того, что я сегодня вспомнил, ничем тебе не могу помочь... Но позволь я продолжу. Если ты знаешь всю эту удивительную историю с Мурзакевичем, то, наверное, знаешь и ее финал?
— Да, припоминаю. Наполеон так и не успел расправиться со священником. Он остался жив.
— Ну, это еще не все. Забегая вперед, скажу тебе, что уже после войны Святейший синод учинил над Мурзакевичем суд и лишил его сана.
— Ну и прохиндеи! А за что?
— За то, что «встречал» императора чудотворной иконой.
— А пистолет?
— Бог с тобой! О пистолете и не вспоминали.
— Ну и ну!
— Так вот, Мурзакевича французы засадили в какое-то узилище. Ты Смоленск лучше меня знаешь.
— Не суть...
— Стражем и надзирателем в этой тюрьме был француз. Но самое удивительное — этот надзиратель оказался чрезвычайно образованным и словоохотливым человеком. Он и по-русски немного болтал. Кажется, во времена суворовских походов угодил к нашим чудо-богатырям в плен. Ну а Мурзакевич прилично знал французский. Он ведь не простой священник, изучал историю Смоленского княжества, кажется, даже написал ее.
— Написал, Гарик, написал. Тебе бы следовало почитать труды своего предка.
— Не перебивай! Так вот. Разговорились они с Мурзакевичем, благо, сидел он один, а французику, видно, скучно было. Надзиратель и спрашивает священника: «А скажите, правда, что русские эту войну начали, чтобы всю Европу захватить, как им завещал Петр I?» Ну родственничек мой, конечно, возмутился. «Не мы, — говорит, — начали, а ваш император. Это он всю Европу, кроме России, под себя подмял. Мы войны не хотели. И, кстати, Петр никакого завещания на этот счет не оставлял». Французик в амбицию. «Как так, — говорит, — ваш Петр завещания не оставлял? Оставлял. Невежды, — говорит, — вы, русские. Это завещание наш известный ученый Лезюр опубликовал. Я сам, — говорит, — читал, собственными глазами...»
— Стой, Гарик! Вот с этого и надо было начинать. Лезюр... Лезюр...
Сегодня, 20 марта 1811 года, на улицах Парижа особенно многолюдно. Но нет былого оживления. Люди часто останавливаются, прислушиваются к чему-то, потом опять бредут с озабоченными лицами, собираются небольшими группами, вяло перебрасываются словами. И снова прислушиваются. На город уже наползли синеватые сумерки, когда раздалась канонада. Париж замер. Париж считал выстрелы. Один, два, три... восемь... шестнадцать... двадцать один. Пушки смолкли. Молчали и парижане. Мрачные. Насупившиеся.
Метр Лезюр стоял у раскрытого окна и тоже считал выстрелы, зябко поеживаясь от вечерней прохлады.
— Святая мадонна! Двадцать один! Значит, мой труд не пропал даром. Императору придется воевать до тех пор, пока у него не родится наследник. Во всяком случае, он изволил так сказать в разговоре со мной.
Двадцать один выстрел означал, что родилась дочь...
Но в это время вновь грохнули пушки.
И уже никто в Париже больше не считал залпов — все знали, что пушки выпалят еще восемьдесят раз. 101 залпом столица Франции оповещала империю о рождении наследника престола — сына императора Наполеона I.
Тюильрийский дворец полыхает огнями. Свет тысячи жирандолей многократно отдается в тысячах причудливых, упоительных переливов бриллиантовых колье, брошей, браслетов, подвесок. Словно время обратилось вспять, и воскресли неповторимые костюмированные балы беззаботной Марии-Антуанетты.
Торжественно звучит кадриль. В первой паре Бертье, князь Невштальский и Ваграмский с императрицей, вторая пара — обер-гофмаршал Дюрок, герцог Фриумский с королевой Гортензией, маршалы, князья, генералы.
Лезюр был несказанно удивлен, обрадован и в тоже время напуган неожиданным приглашением на торжественный прием. Нет, ему не отведено место в кадрили, он только зритель из задних рядов. Зато ему хорошо виден император. Он тоже стоит у стены. Но куда девалась его былая живость? Хмурый, насупившийся. Каждая пара, проплывая мимо Наполеона, на мгновение замирает в глубоком поклоне, потом долго не может попасть в торжественный ритм музыки.
Лезюр давно не видел Наполеона. Император располнел, стал монументален. И холоден, как монумент. Вокруг императора — пустота, магический круг, очерченный его насупленным взором, круг, в который никто не рискует войти. Лезюр дальнозорок, поэтому он может разглядеть каждую черту лица Наполеона. Сегодня император выглядит невыспавшимся. Значит, это не только шепотливые слухи, что Наполеон потерял сон. Боже мой, а ведь так недавно в битве под Ваграмом Буонапарт вдруг передал командование Бертье, улегся на медвежью полсть и заявил, что он поспит десять минут... И это под грохот орудий, под крики! Через десять минут Наполеон проснулся и снова принял командование.
Слухи о неизбежной войне с Россией родились не во Франции. Они приползли из Зимнего дворца. Кто их привез, кто их распространял в Париже — на этот вопрос не мог бы ответить даже министр полиции, если бы Наполеон не упразднил этот пост. Но то были слухи. Наполеон же еще в конце 1810-го или самом начале 1811 года стал укрепляться в мысли о необходимости новой войны, на сей раз войны против России.
