Читаем без скачивания Каждый может умереть - Дей Кин

Руби подавляла в себя смутное желание заплакать. Теперь, когда момент наступил, не верилось, что это последняя ночь его отпуска, что, когда он отвезет ее домой и они поцелуются на прощанье, Уолли придется ехать в Даго, чтобы успеть к утренней побудке, а в течение следующей недели сесть на корабль, который доставит его в Первую бригаду морской пехоты в залив Канеохе, на Гавайях.

Залив Канеохе, Гавайи. Одна мысль о таких далеких краях и сознание того, что она, возможно, никогда больше его не увидит, заставляло ее чувствовать желание.

Что бы ни случилось сегодня вечером, те пять дней, которые она провела с Уолли, всегда останутся самыми прекрасными днями ее жизни, пусть даже ей и приходилось прогуливать ради них школу.

И первый день был самым лучшим. Ожидая, пока вернется Уолли, Руби чинно сложила руки на коленях, закрыла глаза и оживила его в памяти.

Вера и Том желали ей добра. Но, помимо того, что они спрашивали ее, как дела в школе, и оставляли ей деньги на столе, она редко видела и того и другого, во всяком случае, редко проводила с ними время. Оба они работали так много, что обычно уходили утром, когда она вставала, а вечером, когда возвращались, были слишком усталыми, не способными ни на что, кроме как спать. Исключение составляли те случаи, когда Вера отправлялась посидеть на ланаи, чтобы произвести впечатление на других жильцов.

Чтобы встретиться с Уолли, Руби нужно было лишь спросить, нельзя ли ей поехать на набережную с аттракционами в Тихоокеанском парке. Том сказал: «Еще бы. Конечно» — и дал ей десять долларов на расходы.

Она всегда будет любить Тома за это. Бывали случаи, когда Вера давала ей почувствовать себя обязанной. Но Том — никогда, ни разу. Более того, Тому было совершенно наплевать, богачи они или бедняки, и единственная причина, из-за которой он так усердно работал, — это иметь возможность покупать Вере вещи, которые она хотела.

— Спасибо тебе, — поблагодарила она Тома. Потом доехала на автобусе до Санта-Моники и на другом автобусе, по побережью, до Тихоокеанского парка. А там был Уолли, все его шесть футов красоты, в заломленной набок кепке, в форме морского пехотинца, отутюженной так, что он мог бы бриться складками на брюках.

Руби улыбнулась при этом воспоминании.

— Привет, красотка, — были первые слова, которые он ей сказал. — Мы с тобой, случайно, не знакомы?

Сперва она подумала, что он — просто очередной смазливый солдат, клеившийся к женщинам. Но потом он добавил:

«По голливудской средней школе» — и перечислил многих ребят, которых они оба знали, и рассказал ей, что он закончил школу в июне и, поскольку ему всего семнадцать, его отец, Уоллас Фабер III, владелец недвижимости, имя которого красуется на вывесках и зданиях по всему Лос-Анджелесу, разрешил ему записаться в корпус морской пехоты и пройти военную службу в дальних краях, пока он не поступил в колледж. И дальше они уже говорили, вполне уверенные, что знали друг друга раньше, по крайней мере видели друг друга в аудиториях и на улице.

Так у них было с самого начала. Она ему понравилась, и он сказал об этом, и они прекрасно провели день и вечер.

Они проехали по каждой аллее на набережной, сыграли в каждую игру и посмотрели каждое шоу. Потом, после того как набережная опустела, они проделали долгий путь на его машине и отобедали в ресторане в Малибу. И Уолли не строил из себя джентльмена. Он был им. Метрдотель назвал его «мистер Фабер» и сказал, что рад его видеть.

Руби украдкой заглянула в офис мотеля, потом снова закрыла глаза.

Она все время так боялась взять не те вилку или нож или сделать что-то такое, от чего Уолли станет неловко, что не могла насладиться едой. Но если она и делала ошибки, то Уолли ее не поправлял. Настолько он был джентльменом. Кроме того, он был слишком занят тем, что говорил ей, какая она хорошенькая и как жаль, что он не встретил ее в школе, правда, до тех пор, пока он не записался в морскую пехоту, он всегда был слишком стеснительным, чтобы у него что-то было с девушками.

Потом, сполоснув пальцы в маленьких серебряных чашечках и вытерев их салфетками, они гуляли по пляжу при лунном свете, пока не устали, потом сели на песок, она — на его куртке, и поговорили еще немного.

Она рассказала ему про Чикашей и про то, что, когда ее мать умерла. Вера и Том попросили ее жить вместе с ними и как у них обоих все удачно складывается, и он слушал так, как будто это представляло для него какую-то важность. Потом он рассказал ей о своей матери и отце и том, как его отец годами занимался недвижимостью и что отец хочет, чтобы он, отслужив свой срок по контракту и поступив в колледж, занялся недвижимостью, строительным и разработочным бизнесом вместе с ним, а он считает, что мог бы вместо этого изучать право.

Потом, когда он, наконец, отвез ее домой, он хотел подняться и познакомиться с Верой и Томом, но, не желая попасть впросак, она положила конец этим разговорам и поцеловала его в машине, пожелав спокойной ночи.

И так продолжалось всю неделю. На следующий же день они отправились в Диснейленд, а через день на Нотс-Берри-Фарм и в Город-призрак, а еще через день поехали к Большому Медведю, посмотреть, если ли в горах снег и катаются ли там на лыжах, хотя в городе и стояла жара не по сезону.

Наверняка Уолли истратил на нее сотню долларов.

Руби взяла в рот сигарету и закурила. Он не походил ни на кого из других парней, с которыми она встречалась. Большинство ребят из школы считали себя неотразимыми. Они приводили тебя на вечеринку для всех желающих в чей-нибудь дом, где все отпускают похабные шуточки или смотрят похабные фильмы, потом предлагали сходить поплавать в чем мать родила. Иногда они вели тебя в какой-нибудь твист-клуб, где терлись об тебя, потом, подпоив дешевым джином, ехали прямиком на холмы, припарковывались и становились раздражительными и оскорбляли, если ты не «давала».

Она изображала их голоса, пока дожидалась Уолли:

— Ну давай, детка… Что ты ее бережешь?… С нее процентов не набежит… Да не будь ты маленькой оклахомской дурочкой… Все другие девчонки этим занимаются… Ну-ка, потрогай… Ты когда-нибудь раньше такое трогала?

А тем временем они теребят твою грудь и стараются положить на твое тело руки и уговаривают тебя положить свою руку на них.

А ты стараешься заблокировать хитрые заходы справа и слева и держишь надежную оборону от мощных подач из центра.

Руби поправила на плечах свой шифоновый шарф. Нет уж, спасибо! Двух раз, когда она пережила подобные вещи в Чикашей, с нее довольно. Оба случая до сих пор вызывали у нее чувство стыда, стоило только о них вспомнить.

Первый произошел в холодный зимний вечер с парнем, который жил на ранчо. Поскольку ей больше нечем было заняться, она позволила ему отвезти себя в Форт-Силл, на новую картину с Глорией Амес, которую ей особенно хотелось посмотреть. Поначалу они замечательно проводили время. Он угостил ее конфетами и воздушной кукурузой во время сеанса, а также огромным гамбургером и молочным шоколадом после него. А всю дорогу обратно до Чикашей они проговорили о том, какая это хорошая картина, и о том, какая красивая мисс Амес и как это, должно быть, здорово — быть такой популярной, как она, и иметь столько денег, сколько у нее, и жить в Риме, Париже и Лос-Анджелесе.

Потом, когда они приехали обратно к ее дому, она увидела у фасада машину мистера Кронкайта, и, поскольку ей не хотелось, чтобы парень о нем знал, она предложила припарковаться и поговорить еще немного. И он с радостью на это согласился.

Даже сейчас она сама толком не могла понять, как это случилось. Только что они разговаривали, слушали музыку по радио в его машине. Потом, не успела она опомниться, как они уже целовались. Не мило целовались, а так, что он просовывал свой язык ей в рот, а она позволяла ему делать вещи, которые никогда еще не позволила делать ни одному парню, до тех пор, пока оба не возбудились настолько, что когда он попросил ее залезть вместе с ним на заднее сиденье, она залезла. Ей было невтерпеж. Она даже помогла ему задрать свою юбку и свитер, а также расстегнуть длинную тяжелую шерстяную рубашку, которую надевала по настоянию своей сестры. Потом, внезапно, в последнюю минуту, когда еще немного — и было бы уже слишком поздно, все это показалось таким убожеством, такой дешевкой, что она не смогла довести дело до конца.

С любимым человеком, на террасе пентхауса или на вилле на французской Ривьере, когда на ней тончайшее неглиже, которое всегда носит мисс Амес в своих постельных сценах, — да.

Но не с парнем, которого она едва знает, на заднем сиденье восьмилетнего «форда», когда по радио играет оркестр народных инструментов из южных штатов, а она ерзает на сиденье в длинном одеянии, не приспособленном для таких сцен.

— Прости. Но я не могу, я просто не могу, — сказала она ему, оттолкнув от себя, садясь прямо и стараясь привести себя в божеский вид.