Читаем без скачивания Патологическая анатомия (ЛП) - Каррэн Тим

Со временем, о да, крестьяне повесили бы Карду, возможно, вырвали бы его внутренности железными крючьями и сожгли традиционным способом.

Но послушай: мы прокрались на кладбище Св. Бру, два крадущихся грабителя могил, воскресители не только по названию, уверяю тебя. Дети, как я уже сказал, были похоронены в общей могиле. Итак, мы начали копать под бледной урожайной луной, скрытой сумеречными тенями гротескных кладбищенских деревьев. Вниз, в черную, гниющую землю, когда вокруг нас толпились гробницы и надгробия. Это была достаточно простая работа. Гробы находились на глубине четырех футов. Достаточно глубоко, чтобы оградить от стай диких собак и кладбищенских крыс, но не слишком глубоко для уставших рабочих. Мы откопали общую могилу и один за другим достали эти маленькие, жалкие дощатые ящики, очистили их от грязи, отбросив в сторону непристойно раздутых дождевых червей. Мы вскрыли каждый гроб, и из сорока семи трупов внутри только тридцать два были мне полезны. Мы разложили их на земле гуськом, лунный свет омывал их мертвые маленькие лица ровной кладбищенской белизной. Затем осторожно, пока Карду держал для меня фонарь – и довольно тяжело дышал, но не от напряжения, а от какой-то безымянной, отвратительной страсти, - я сделал необходимые разрезы у основания черепов и ввел каждому необходимую дозу реагента.

Это заняло около тридцати минут.

И тридцать минут спустя все еще не было никакой реакции. Меня ободряли гибкие конечности и податливость мышц и сухожилий, но я не смог зафиксировать сколько-нибудь значительного повышения метаболической температуры. Я дал каждому заранее отмеренную дозу, которая была меньше, чем для взрослого, с учетом общей массы тела. Но ничего не произошло... или почти ничего. Примерно через двадцать минут после того, как я сделал им инъекцию, я заметил кое-что не особо обнадеживающее, но определенно тревожащее: их глаза были открыты. У каждого ребенка были открыты глаза, и это после того, как их прикрыли перед импровизированными похоронами. Я осмотрел каждого при свете фонаря, и эти глаза были открыты, блестели, как мокрые камни, почти блестели и искрились жизненной силой. А их губы растянулись в бледной улыбке, которая была почти насмешливой.

И все же... больше ничего. Это было почти так, как если бы они играли в опоссума, как бы безумно это ни звучало. Что-то в них выбило меня из колеи, и я не могу описать это словами. Но это был провал. Ни больше, ни меньше.

Карду продолжал вглядываться в их лица, освещая фонарем их посмертную бледность. "Посмотрите на этих маленьких милашек, а? - сказал он мне. - Ах, они словно могут проснуться в любое время... Разве вы этого не чувствуете?" Я притворился, что не замечаю его несколько нездорового внимания к некоторым красивым блондинкам, этого жуткого трусливого блеска в его глазах, слюны, которая свисала с его губ. Он вызвался перезахоронить их и сказал, что сделает это сам. "Такой великий хирург и ученый, как вы, доктор Уэст... вас не следует беспокоить такими неприятностями, а? Карду позаботится об этом, а вы ступайте. Нет, нет, не бойтесь, мой друг, потому что я буду не один. Мои милые крошки, эти сладкие пирожки составят мне компанию до глубокой ночи..."

Я не должен был этого допускать. Я, конечно, сам не допускаю морали и этики в том, что касается моей работы, но есть некоторые неприятные вещи, которые вызывают отвращение даже у меня. О, я прекрасно знал, какое непристойное внимание Карду окажет этим спящим ангельским личикам... И все же, я совершенно подавлен и обескуражен тем, что я считаю еще одной ужасной неудачей... Я оставил его наедине с ними. И только несколько дней спустя, после операций на станции скорой помощи, я понял, что не могу оставить это дело на потом. Я навел справки о месье Карду, но, к моему удивлению и все возрастающему беспокойству, не смог его найти. Я зашел так далеко, что связался с капитаном Флемингом, ответственным за погребение трупов – или, как его называли британцы, "Похитителем тел", "Специалистом по холодному мясу", - но даже наш суровый капитан не смог мне помочь. Вот тогда-то я и понял, что что-то случилось. Что-то ужасное, но, учитывая, скажем так, "особенности" Карду, не лишенное оснований, хм?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Именно благодаря Флемингу я отыскал грязную, полуразрушенную лачугу в темном лесу, где отдыхал Карду, когда не занимался похоронными делами. Я прибыл сразу после захода солнца и обнаружил, что его высокая, узкая, зловещего вида крестьянская лачуга потемнела, окутанная тенями из самого черного траурного шелка. Долгий стук в тяжелую, увитую плющом дверь не принес никакого результата. Обнаружив, что дверь не заперта, я вошел. Меня мгновенно обдало волной жуткого зловония, и я нашел ее самой отвратительной вонью, притом что за годы работы я был пресыщен зловонными эманациями моей лаборатории и разнообразными останками на поле боя.

Я сразу же произвел обыск и нашел масляный фонарь, и нет необходимости описывать то, что я увидел, так как я уже набросал это для вас. Я стоял, дрожа под холодным мраморным взглядом его коллекции в мерцающем оранжево-желтом свете, вокруг меня ползали тени, как порожденные адом бесы, каждый шаг открывал все более отвратительные достопримечательности в этом похоронном музее. Ибо повсюду были результаты богохульно разграбленных могил – награбленное добро и выкопанные лица, служащие омерзительной одержимости гробовщика. Но не эти вещи заставили меня вспотеть и затрястись, а то, что я увидел в большой комнате с высокими бревенчатыми стенами среди гниющих продолговатых ящиков: останки месье Карду, искалеченный труп, разорванный от горла до живота. Но не в одиночку, о нет. Ибо над ним склонились, впившись зубами в его кости, дети. Они уставились на меня выпученными глазами, и их мрачно-бледные лица расплылись в мертвых улыбках, которые почти невозможно описать. Из их ртов капали капли крови, и я убежал, дорогой друг, я вырвался из этого дома ужасов, обезумевший и бредящий. Потому что, видишь ли, они назвали меня по имени. Они узнали меня.

Такова была история, рассказанная мне Уэстом утром в день моей свадьбы. Если это и предназначалось в качестве подарка, то это был подарок самого ужасного сорта. Тем не менее, это, безусловно, объясняло некоторые события и оправдывало некоторые мои опасения. Теперь я понял, почему он спросил меня, не видел ли я кого-нибудь во время моей поездки в его мастерскую; он был твердо убежден, что сироты следили за ним, пока не делая никаких угрожающих попыток, но внимательно изучая его по причинам, в которых он не осмелился бы признаться мне. Но я знал, что это как-то связано с каким-то заговором, направленным против него мертвыми, восставшими по его вине.

Это была всего лишь первая трагедия того дня, который я никогда не забуду.

В тот день в часовне в Аббинкуре я взял за руку свою невесту. Если бы я только мог передать словами красоту Мишель Лекруа, стоящей у алтаря в белом свадебном платье в свете солнца, пробивающегося сквозь витражи и окружающего ее ореолом чистоты. Но я не могу. Ее красота была чистой, свежей, яркой и захватывающей дух, когда она стояла там, высокая и угловатая, глядя на меня своими огромными темными глазами, ее оливковая кожа контрастировала с безупречной белизной ее платья и кружев. Такой я запомню ее навсегда. И это, видите ли, на самом деле мое последнее воспоминание, перед тем как огромный немецкий снаряд с визгом пронесся по воздуху и приземлился прямо перед часовней. Она была обстреляна – как я позже узнал – гигантской осадной пушкой, 420-мм гаубицей. Сам снаряд весил значительно больше 800 фунтов[11]. Взорвавшись, он снес всю западную стену часовни, которая к тому моменту простояла уже около трех столетий. Стена буквально исчезла, часовня превратилась в кучу обломков, и все присутствующие, за исключением некоторых, были погребены под лавиной обломков, большинство из которых были искорежены до неузнаваемости и раздавлены в кашу. Я помню, как пришел в себя, когда Уэст и полковник Бруннер вытаскивали меня из пылающей, разрушенной оболочки часовни. Я боролся с ними, совершенно потеряв рассудок, слыша крики умирающих, эхом отдающиеся в моих ушах, и я помню, как Бруннер сказал:

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})