поскольку уже женился, стал отцом двоих сыновей и жил в собственном доме. Благоденствовал, но глодало его, как голодная собака кость, на которой уже давным-давно нет мяса, понимание, что нет уважения от собственного отца, нет любви; достижения — все без исключения — приписываются могуществу родителя.
Джазиму не было никакого дела ни до Тайиба, ни до его страданий, однако сын мучился, и весьма ощутимо. А ведь на самом деле был неплох и в профессии, и как отец семейства. Муниф его ценил, относился к нему уважительно и всегда пытался утешить, неумело, порой одним своим молчаливым присутствием. И все же…
Помимо тайн прошлого Джазима Мунифу не давала покоя мысль, что его проверяют для каких-то далеко идущих целей, возможно, по поручению генерала. Для этого стоило зайти в кадры и поговорить со старым знакомым — Фаязом.
После плана, который вырисовался у Мунифа в голове, к утру он заглянул в комнату, убедился, что Пич крепко и сладко спит, лег у противоположной стены и уснул сам.
* * *
В обеденный перерыв, когда многие начинали усиленно жевать, причем не обед, а кат, Муниф заглянул к брату и застал Тайиба, погрязшего в бумажной работе в собственном кабинете.
— Наконец-то хоть одно человеческое лицо за весь день. Здравствуй, брат!
Они обнялись, похлопали друг друга по спине и плечам и уселись на диванчик в углу кабинета.
— Ты знаешь, я озадачен, — начал без обиняков Муниф. — Джазим вдруг выдал мне вчера, что знал моего родного отца и брата. Каким образом? Когда началась заварушка с хуситами, отца уже не было в живых давным-давно. А мой брат к Джазиму каким боком?
Тайиб помолчал, пожевал пухлыми губами, надавил пальцем на кончик мясистого носа — так он делал всегда, когда старался что-то вспомнить.
— Ведь твой родной папаша воевал с южанами, как и мой отец. Так ведь? Вот тогда, я думаю, они и пересекались. Мой отец остался в армии, а твой вернулся в Сааду. Вот как-то так… А чего он вдруг впал в лирические воспоминания о своей героической молодости? Давненько я ничего такого от него не слыхал. Он тебя совсем замотал, ты худой и замученный. Брось ему прислуживать, ты давно его отблагодарил за то, что он тогда тебя спас.
Такая версия бытовала в семье Джазима — чудесное спасение несчастного мальчика, осиротевшего из-за военного конфликта с дикими северянами. Никто не говорил о том, что Муниф покушался на Джазима, приняв его за генерала.
— Ну молчи, Молчун, — улыбнулся Тайиб, — ты, как всегда, в своем амплуа. А надо все бросать, к шайтану. Уезжать либо в Саудовскую Аравию, либо в Европу. Не будет тут нормальной жизни. Перемирие и затишье ненадолго. Твои хуситы не остановятся. — Он оглянулся на дверь и добавил, понизив голос: — И правильно сделают. При саудитах или американцах нам лучше не станет. Те, кто сейчас у власти, полетят в тартарары. И не только политики, но и наш брат, полетят и погоны, головы полетят. Поставят своих, саудовцы навяжут ваххабизм и свой образ жизни. А надо нам это? Хуситы, хоть и стоят за их спиной персы, все же стараются отстоять свое, самобытное. Не знаю, что лучше, но нам не сидеть в этих кабинетах, а возможно, и не жить вовсе. Тебе проще, ты переметнешься к своим. Станешь у них генералом, а там, глядишь, и страну возглавишь или зейдитский имамат, который они наверняка стремятся возродить.
— Ха! — сказал Муниф, то ли реагируя на это своеобразное предсказание, то ли пытаясь скрыть свои подлинные эмоции, как всегда, за ничего не значащим междометием.
— А я, наверное, уеду, — понурился Тайиб. — Ты только отцу ничего не говори. Его в принципе никогда не интересовали мои дела и моя судьба. Ты-то ведь знаешь, что с моей стороны это не просто сыновья обида.
Муниф кивнул, подумав, что неизвестно, как лучше — жить без отца или с таким отцом, который к тебе равнодушен.
— Куда ты хочешь податься? — спросил Муниф. — У тебя же семья, налегке не поедешь.
— Подумывал уехать в Каир. У меня там дядя по материнской линии. С армией, конечно, придется распрощаться, но что поделаешь. Устроюсь охранником в музей древностей, — усмехнулся он грустно. — А тебе повышение грозит и новые погоны. Готовься обрести толпы завистников и большие проблемы. При таком служебном росте всегда есть риск получить пулю поздним вечером из-за угла. Будь осторожен. Мне кажется, тебя снова хотят сделать героем, но теперь другого толка. Поднять тебя как знамя борьбы с хуситами, как представителя их же племени. Дескать, не все они против власти, есть и те, кто праведно служит Йемену.
— Предателей и без меня хватает, — пробормотал Муниф, оправдываясь или просто констатируя.
— Да, но хуситов… Ты ведь так и не стал хуситом, — засмеялся Тайиб. — Тогда они еще, кажется, не приобрели это название, когда тебя наш отец забрал оттуда. Ты и не воевал. Так сказать, не запятнал себя ничем.
Муниф промолчал снова, подумав: «Джазим-то знает, что я «запятнал», и генерал в курсе, и все равно грядет повышение».
Распрощавшись тепло с братом, совершенно раскисшим и готовым сдаться, он все же решил заглянуть к Фаязу.
Кадровик зыркнул на него волком. «Вот и первый завистник», — решил Муниф. Но скрепя сердце Фаяз все же сказал, что в самом деле уже пришли документы на внеочередное звание, и его получение связано с тем, что на той должности, на какую его наметил генерал, нужно иметь майорские погоны. Должность полковничья.
— Очень ты нужен генералу, — признал Фаяз скрипучим голосом, выдавливая из себя слова с недоумением на лице, но понимая, что получающий такое повышение офицер, тем более молодой, может пригодиться в собственной карьере. Времена смутные, да к тому же и возраст уже приличный. В такой сумятице можно остаться и без пенсии.
Получив документы по оружейному прейскуранту и списки вооружения, которое генерал был готов продать хуситам, Муниф вполне подготовился к отъезду в Сааду.
* * *
В тумане терялись плантации ката. Пахло мокрой травой и листвой. Несмотря на мелкую дождевую взвесь в воздухе, между кустов копошились рабочие, виднелись их спины, накрытые пакетами и китайскими разноцветными дождевиками, из-под которых торчали ноги, обутые в сандалии и шлепки, заляпанные грязью, и края футы.
Муниф курил под навесом, где в ряд стояли столы и лавки, тут работники обедали и отдыхали. Эти навесы напоминали ему такие же в горах, где когда-то находились лагеря Хусейна аль-Хуси, куда приезжал несколько раз мальчишкой Муниф.
Тогда светило ослепительное солнце, висела
