Читаем без скачивания Спасти СССР. Инфильтрация - Михаил Королюк

Для передачи в Ленинградский уголовный розыск. Совершенное в марте изнасилование девочки с проникновением в квартиру под видом работника милиции осуществил ранее судимый (в 1965 году) Сергей Дмитриевич Григорьев.

Получение письма прошу подтвердить путем публикации на третьей странице газеты «Красная звезда» заметки, где будет упомянут прапорщик В. Эльфян».

Призываю первое вылущенное умение – четкий характерный почерк одной молодой женщины из двадцать первого века, равно красивый как в варианте кириллицы, так и латиницы. Один из слоев моей защиты. Подумав, достал из запасника новую перьевую авторучку. Буду использовать ее только для «писем счастья». А чернила у меня стандартные для Союза – «Радуга». Пусть ищут…

Аккуратно вывожу в черновике: «Съешь еще этих мягких французских булочек». Еще, еще, до автоматизма. К концу четвертой страницы почерк начал выходить из-под пера без участия мозга. То, что надо.

Ладно, подготовка завершена, пора переходить к основной стадии. Порывшись в шкафу, нахожу папины белые парадные перчатки. Чуть великоваты, но писать не мешают. Открываю купленную сегодня тетрадь, вырываю несколько листов из середины и неторопливо переношу на их внутренние развороты тексты из черновиков. Закрыл, сложил.

Вытащил из пачки конвертов верхний и нижний с отпечатками и отложил в ящик стола – пригодятся. На три оставшиеся нанес обратный адрес, от балды, но реальный. Все письма без обратного адреса в СССР негласно досматриваются, а оно мне надо? Усмехнувшись, вспомнил анекдот.

«Осуществляется ли перлюстрация писем в СССР? Нет, но доставка писем с антисоветским содержимым не производится».

Затем надписываю конверты домашними адресами получателей, успешно вытянутыми из моего прошлого будущего.

Итак, первый конверт – Григоренко, начальнику Второго главного управления КГБ, наша контрразведка. С иудами разбираться он умеет хорошо. Данте поместил предателей в самый страшный, девятый круг ада. Вот пусть они туда и валят, калеки духа. А я с радостью помогу.

Второй конверт – Бобкову, начальнику Пятого управления КГБ. Доморощенные террористы – его профиль. Задумался, вспоминая, что знаю о Филиппе Денисовиче. Достойнейший человек. Приписал себе в документах два года и сбежал добровольцем на фронт в сорок втором. Рядовой, замкомвзвода, командир стрелкового взвода. Ржевско-Вяземская операция, Смоленская наступательная, зимнее наступление в Белоруссии в сорок третьем – сорок четвертом, Кенигсберг. Два ранения, одно из них серьезное, сорок осколков от мины словил… После войны – военная, потом идеологическая контрразведка. Работал с Меркуловым, Семичастным, теперь вот с Андроповым.

Ну и третий конверт – Еркину, начальнику МУРа, человеку-легенде. Его не надо учить, как эти данные использовать.

Конверты заклеил кисточкой и уложил все вместе в большой конверт. Теперь можно и надоевшие перчатки снять. Черновики на мелкие клочки и в унитаз.

Одевшись и натянув перчатки, опять выхожу из дома. Доехал на троллейбусе до Владимирской и кинул письма в первый попавшийся почтовый ящик на улице Достоевского.

Все, процесс пошел! Охваченный какой-то странной гордостью – я вошел в число людей, делающих Историю, – стою и укладываю в память этот ящик. Кто знает, может, тут когда-нибудь мемориальную доску повесят…

Усмехнулся дурацкой мысли. Что-то в последнее время у меня изо всех щелей начинает лезть детство. Это, конечно, прекрасно, но с моим доступом к критически важным знаниям легко можно стать обезьяной с гранатой.

Назад пошел пешком. В душе царило чувство глубокого удовлетворения.

«Это катастрофа!» – струится по извилинам бесконечная, как лента Мебиуса, мысль.

Сморгнул предательски выступивший излишек влаги, но от тоски так просто не избавиться, мир по-прежнему слегка зачернен, как будто в сети пропало напряжение. Не идти я не могу, но и идти тоже не в состоянии. В этом – на танцы?! Легче умереть.

– Дюш, да ты что, – воркует мама, – отличные полуботиночки, вон блестят как, почти новые.

– Коричневые?! К черным брюкам?! – Я с трудом сдержал желание проорать это во всю глотку.

– Ну и что? Тебе что, на тан… э-э-э… Отлично сочетаются! Да кто там в темноте что увидит! – Мама суетится вокруг, старательно избегая встречи взглядами.

– Ну да, и что я из брюк вырос сантиметров на пять, тоже не видно?! – Вкладываю в голос максимальную дозу сарказма.

– Да приспусти ты их пониже. – Мама дергает штаны вниз, зазор между краем полуботинок и штанинами сузился на сантиметр. – Вот и замечательно!

– Что за шум, а драки нет? – В комнату зашел папа.

– Пап, ты вообще о чем думал, когда получал со склада коричневые ботинки? Тебе же черные должны давать! Зачем ты эти взял?!

– А твоего размера только коричневые оставались. Думаешь, много офицеров с тридцать седьмым размером? Вот и обуви такой мало на складах. А тебе же на строевой смотр ходить не надо, так какая разница?

Сжимаю челюсти. Только не орать, только не орать…

– Но отрез же ты получил черный? Для моих брюк?

– Ну и что? Тебе же в них не на тан… э-э-э… Ну да, не идеально сочетаются. Но темное с темным вполне можно носить. Ремень коричневый мой вдень – и будет нормально.

Делаю два глубоких вдоха, пытаясь успокоиться. Не орать, только не орать… Из зеркала напротив смотрит растрепанный пацан, губы сжаты в тонкую полоску, ноздри раздуваются. Взгляд скользит ниже: у краев широкого выреза рубашки торчат головки хрупких ключиц. Дрожащими пальцами с трудом застегиваю верхнюю пуговицу, и становится еще хуже – тонкая шея болтается в воротнике, как кисточка в стакане. Опускаю взгляд к полу и с отвращением рассматриваю широкую полосу темно-синих носков, предательски выглядывающую между коричневыми полуботинками и черными расклешенными гачами.

– Клоуна вызывали? Я здесь! – Голос дребезжит, словно у козы.

Вижу в зеркале, как родители обмениваются за моей спиной ироническими взглядами, и мама выскальзывает в коридор, давясь ухмылкой.

Это последняя капля. На мгновение пелена злости ослепляет, а когда мир вокруг начал опять отражаться в сетчатке, я оказался на дне стремительно набирающей силу черной воронки. Хлоп – края ее встретились надо мной, и я замер, завороженно наблюдая, как взметнулась, наливаясь мощью, изумительно черная и кристально прозрачная волна чистого гнева. Как хорошо, как честно будет сейчас с праведным криком выплеснуть ее из себя вовне, ни о чем не заботясь и ничего не страшась. В перехваченном спазмом горле клокочут и саднят, сбиваясь в шершавый ком, слова ответной обиды. Бросив рукояти управления, срываюсь в сладостное пике:

– Да вы… Вам наплевать! Хожу в робе, копейки считаете!

Краем глаза замечаю свое отражение: лихорадочные красные пятна на скулах, блестящие влагой глаза и перекошенные в нелепой гримасе губы. За спиной – внимательно глядящий в зеркало отец. Всплывает в памяти цитата: «Он разглядывал меня с интересом этомолога». Нет, как-то иначе… Морщу лоб, выдавливая из себя забытый термин. А! «Энтомолог»! Угу… «Он разглядывал меня с интересом энтомолога». Мимолетно радуюсь находке.

Эта микропауза оказалась спасительной: я чудом успел перехватить управление. Зажмурив глаза, замер, вскинув руки в жесте «сдаюсь».

– Уф… – протяжно выдохнул я, открывая глаза. – Спокойно… Папа, мам, я уже вернулся.

Из-за двери выглянула встревоженная мама. Они обменялись с папой взглядами, и он отправил ее кивком назад в коридор.

– Фу… – обернулся я. – Извините оба, естественно, я так не думаю. Это эмоции захлестнули.

– Ты хоть понял, что с тобой было? – озабоченно спросил папа.

– Что было… Да понятно, что было, «сложный подросток» попер во всю мощь. Однако, – я озадаченно покрутил головой, – чуть не захлестнуло с головой. Еле выплыл.

– Удивительно, что ты это осознаешь. – Папа внимательно поглядел на меня. – Обычно самокритичность в таких ситуациях резко снижается до нуля, как у шизофреников, которые не могут осознать бредовость своих идей.

Сделав парочку глубоких вдохов, я окончательно сбросил напряжение.

– Ну ты сравнил… Да минует меня чаша сия. Но мощно накрыло, да…

– Между прочим, «сложный подросток» – это проявление очень интересного инстинкта. – Папа с профессорским видом расположился в кресле, наблюдая за моими попытками расстегнуть подрагивающими пальцами ворот. – Когда мы жили в саванне, в этом возрасте подростки уже становились самостоятельными, могли сами добывать еду, отбиваться от хищников, заводить себе… хм… подружек и даже заботиться о своих детях. Вскипающая в этом возрасте раздражительность по отношению к родителям – это катапульта, выбрасывающая подростка в самостоятельное плавание. Наверное, подобное раздражение к опостылевшему гнезду испытывает и птенец, совершающий первый шаг через край. Проблема лишь в том, что возраст вступления в самостоятельную жизнь теперь наступает годика на два-три позже, а инстинкт об этом не знает. Вот и возникает сложная ситуация, когда раздражительность подростка нарастает, а самостоятельно жить он еще не может.