Я не могу понять, к чему он клонит. Когда я писала статьи для «Пчелы», то побывала почти во всех зданиях университета. Тем временем М. застегивает рубашку и начинает натягивать брюки.
— Я там была и знаю, как все это выглядит. Обычно хлев на ночь запирают. Как вам удалось туда попасть?
Повернувшись ко мне, он снисходительно улыбается.
— В городке я работаю уже двадцать лет, так что попасть в хлев для меня не самое трудное.
Он поправляет рубашку и застегивает брюки. Движения М. плавные, почти чувственные — стриптиз наоборот. Он садится на амбразуру окна, чтобы надеть туфли.
— Она ходила по хлеву, разглядывала животных и была очень довольна. Я подошел сзади, поцеловал ее в шею и сказал, что хочу, чтобы она дала грудь поросенку. Она засмеялась, надеясь, что я шучу, но я снял с нее пальто и расстегнул блузку, чувствуя напряжение во всем ее теле. Она чуть слышно захныкала и позвала меня: «Майкл!» Это звучало как мольба остановиться, но она не сопротивлялась, прекрасно понимая, что к чему. Я всегда с удовольствием снимал с нее лифчик: приятно было наблюдать, как ее груди свободно колышутся. Обхватив груди руками, я слегка сдавил их и прижал ее к себе. Она тяжело дышала. Мне стало ее немного жаль, однако ее страх возбуждал меня. Ее робость, ее боязнь неведомого, ее паника — все это меня вдохновляло. Я сказал, чтобы она не беспокоилась. «Сущая безделица, — прошептал я ей на ухо. — Постарайся расслабиться; это все равно что дать грудь ребенку». Нагнувшись, я поднял поросенка и отдал ей, затем взял ее левую грудь и провел соском по губам животного. Поросенок некоторое время колебался, но потом взял сосок в рот и принялся его сосать. Я погладил ее по второй груди. «Вот видишь, — сказал я, глядя на поросенка у ее сиськи, — в этом нет ничего страшного». Она слегка улыбнулась и немного успокоилась. Я поблагодарил ее за то, что она доставила мне удовольствие, и поцеловал долгим, страстным поцелуем. «Приятно, когда он тебя сосет? Тебе ведь это нравится, не так ли?» В ответ она крепче прижалась ко мне. Я сказал ей, что возбужден. Она заметила, что тоже возбудилась, — этого-то мне и было нужно.
Он задумчиво смотрит в окно, закидывает ногу на ногу и, не глядя на меня, продолжает свой рассказ:
— Вернув поросенка матери, я повел Фрэнни в пустой загон, поставил ее на четвереньки, подошел к ограждению соседнего загона и вытащил оттуда одного за другим шесть визжащих поросят. Фрэнни снова занервничала и закусила нижнюю губу, как делала всегда, когда была в чем-то не уверена. Привыкая к новой обстановке, поросята стали расхаживать по загону, посередине которого на четвереньках стояла голая по пояс Фрэнни; ее огромные груди свешивались вниз, слегка покачиваясь, когда она изменяла положение тела. Один из поросят подошел к ее сиське и уверенно взял ее в рот, словно это была его собственность. Фрэнни поморщилась, вырвала у поросенка сосок и стала подниматься. Поросенок завизжал от огорчения. Я приказал ей встать как положено. Поросенок снова подошел к ней, задрал мордочку и принялся сосать. Другие к ней не подходили, поэтому мне пришлось поймать одного, подтащить к груди Фрэнни и водить ее соском по его губам. Потом я отошел в сторону и стал наблюдать за происходящим. У меня уже была эрекция, но меня вполне удовлетворяла возможность стоять, прислонившись к ограде, и смотреть, как два поросенка сосут Фрэнни. Остальные тоже начали проявлять любопытство. Фрэнни по-прежнему кусала нижнюю губу — я думаю, чтобы не закричать. Эротические ощущения ее, вероятно, покинули. Второй поросенок отвалился от ее груди, его место тут же занял новый. Затем он ушел, а еще один пришел. Так продолжалось некоторое время — поросята сосали ее правую грудь, убеждались, что там нет молока, и уходили. Поросенок, который сосал ее левую грудь, однако, не уходил. Он не отпускал сосок и отгонял от него остальных. Я достал из кармана небольшую фотокамеру, которую принес с собой, и сделал несколько снимков. Фрэнни все время оглядывалась на дверь хлева — наверное, боялась, что кто-нибудь войдет. Не знаю, что беспокоило ее больше — поросята у ее груди или незваный гость. Через некоторое время она начала стонать. «Он делает мне больно, сосет слишком сильно». Я сказал, что дам ее грудь другим животным — козлятам, жеребятам, ягнятам. Подойдя к ней, я стал снимать с нее джинсы, приговаривая, что у нее вымя, как у коровы, и я хочу ее подоить.
Он встает, улыбается и пожимает плечами.
— Потом я встал на колени и трахал ее сзади, пока поросята сосали ее сиськи.
Я по-прежнему стараюсь сдержать свой гнев, хотя у меня в горле стоит комок.
— А Фрэнни?
Он подходит к бюро, берет оттуда часы и надевает их на руку.
— Она не плакала. Ей это не нравилось, но она не плакала.
— Она была расстроена.
— Да, конечно.
— И вы так спокойно рассказываете мне эту историю! — Я недоверчиво покачиваю головой. — Как вы можете так говорить о ней?
Он подходит и садится рядом со мной на кровать.
— Я рассказал это только ради вас. Не забывайте — именно вы все затеяли. Только скажите, что не хотите больше слышать о Фрэнни — и я ни разу не упомяну ее имя. — Он делает паузу, давая мне возможность ответить. — Ну так что?
— Я не могу это так оставить. — Голос мой звучит сдавленно. — И не хочу.
Наклонившись, он нежно гладит меня по щеке и тихо говорит:
— Для вас будет лучше, если оставите.
Я отталкиваю его руку. Его заботливость меня не обманет — я не Фрэнни. Одно я знаю наверняка: моя судьба его совершенно не заботит. Его предупреждения — это часть игры.
— Вы и для меня это планируете? — спрашиваю я. Это звучит как вызов. — Поход в хлев?
Он приподнимает бровь.
— А вы хотите туда пойти?
Я не отвечаю. Тогда он встает, отправляется к бюро и, положив в задний карман кошелек, снова поворачивается.
— Фрэнни всегда относилась к сексу чересчур романтично. Ей нужны были цветы, нежные ласки, слова любви, и я сначала дал ей все это. Но потом, когда она стала мне доверять, я изменил правила игры. Мы стали заниматься сексом на моих условиях. Когда мы трахались, я называл ее моей шлюхой и говорил ей, что собираюсь с ней сделать. Я покончил с той романтической идиллией, которую она создала, и впихнул ее в реальность, в мой мир. — М. слабо улыбается. — Ночью, когда мы занимались любовью, я назвал вас своей шлюхой, и это вас возбудило, не отрицайте.
Он ждет возможных возражений, но я молчу. Я знаю, что это правда.
— А вот Фрэнни обижалась, когда я называл ее своей шлюхой, своей потаскухой, — бесстрастно, словно читая лекцию студентам, продолжает он. — Она ненавидела эти слова. Даже когда я использовал их в сексуальном контексте — а я их использовал только в этом смысле, — она их ненавидела. Ей нужны были цветочки. Когда я в первый раз поднес поросенка к ее груди — при этом поцеловал ее, обнял, сказал, что все в порядке, — ей это понравилось. Сначала она чувствовала напряжение, но потом согласилась, что это ее возбуждает. Только когда я привел ее в загон и поставил на четвереньки, только тогда она стала жаловаться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
