раз могла и попросить. Красноречивое молчание это косвенно подтвердило. И капитально выбесило.
- Ария, если не хочешь со мной поругаться, будь добра, не лезь.
- Хорошо, не буду, - с тяжелым вздохом сказала она после паузы.
Вечер выпал свободный, и мы с Ликой пошли в ресторан. Я никак не мог избавиться от раздражения, она тоже нервничала, явно ожидая какого-то эффекта от вмешательства Арии. Достаточно было чиркнуть спичкой, чтобы все вспыхнуло.
Мы расправились с закусками, горячее где-то застряло, и Лика полезла в телефон. Мне эта ее манера торчать за едой в телефоне здорово не нравилась, но обычно я не заострял на этом внимания. А вот сегодня каждое лыко было в строку.
- Ой, знаешь кто умер? – она назвала фамилию известного артиста, который не первый год лечился от онкологии. – Ну наконец-то. Отмучился.
Если бы сказала просто «отмучился», это бы прозвучало совсем иначе. Но «наконец-то» придало фразе настолько мерзкий оттенок, что я не выдержал.
- Возможно, когда-то кто-то так скажет и о тебе.
- Возможно, - Лика равнодушно пожала плечами. – Все там будем.
- Несомненно. Но с меня хватит, - я достал из кошелька несколько купюр и бросил на стол. – Расплатись, пожалуйста.
Наверно, стоило попросить ключ от квартиры, но я не стал. Проще было поменять замок.
На улице шел дождь – холодный, тяжелый, пахнущий мокрым железом. Вот так же холодно и тяжело было на душе. Но – парадокс! – вдруг стало легче дышать. Как будто избавился от чего-то тянущего к земле… под землю.
Такси пообещали через десять минут за конские деньги. Достал зонт и пошел к метро. Дождь барабанил по нему в пунктирном ритме с синкопами.
Рэгтайм!
Даже улыбнулся невольно, хотя было совсем не весело.
Хоть и под зонтом, но промок насквозь. Дома долго стоял под горячим душем, пока не отогрелся. Натянул шерстяные носки, достал бутылку коньяка. В холодильнике завалялось одно яблоко – как раз на закуску. И кофе еще - само собой.
Пискнул телефон.
«У нас с тобой как – все?»
А все-таки надо было забрать ключ. Для ясности. Чтобы не возникло таких вопросов.
«Да, Лика, все. Прости».
«Хорошо».
Последнее слово осталось за ней. Ну что ж…
Сварил кофе в джезве – черный и крепкий, как смертный грех. Налил в чашку, подошел к окну. Выпил в три глотка, глядя на потоки воды.
Коньяк. Яблоко. Дождь…
Вот и все…
А дождь идет молчанью вопреки, И капли тихо в окна бьются, бьются... А дождь... он словно легкий взмах руки, когда уходят, чтобы не вернуться*.
А потом играл – но не рабочее, а любимое. Самое-самое. Адажио из «Щелкунчика». Интересно, есть такие люди, которых с него не пробивает на слезы? Что должно было быть у Чайковского на душе, когда он писал его? Как будто свет с небес...
Нашел запись все того же великолепного Хаусера, открыл воцап и скинул Ире.
«Реву с него всегда, - прилетело в ответ. – И еще с Песни из секретного сада. Или тайного?»
«Неважно. Хочешь, сыграю?»
«Давай. Сейчас наберу».
Она позвонила, я ответил, положил телефон рядом и начал «Song from a secret garden» - тоже из самых любимых. Играли когда-то втроем – с Олей и с мамой.
- Как здорово! – сказала Ира, когда я закончил. – А давай тоже потом вместе попробуем?
- Хорошо. Не очень сильно отвлекаю?
- Нет.
- Просто… хреново.
Почему я сказал это? Никогда не было такой привычки – жаловаться. Но вдруг захотелось, чтобы она поговорила со мной. О чем-нибудь.
- Что-то случилось?
- Да. Но…
- Не рассказывай, если не хочешь.
- Расскажи ты что-нибудь. Все равно что.
- Я собаку хочу купить. Только не знаю, с кем ее оставлять. Целый день никого. И гастроли еще. А ты любишь собак?
- Люблю. Больших. Овчарок, ньюфов, лабрадоров.
- И я лабрадоров.
Мы разговаривали долго. Сначала о собаках, потом почему-то о зоопарках в разных странах, кто где был. И просто о путешествиях.
- Извини, заболтал тебя, - спохватился я, посмотрев на часы. – Уже поздно.
- Ничего. До завтра, Фил. Все будет хорошо. Мне обещали.
- Все будет хорошо, - повторил я, когда она отключилась. – Наверно…
----------------------
Дарья Ященко. «Ну вот и все…»
Глава 27
Все-таки два года – это большой срок. Лика успела пустить во мне корни, которые остались и ныли, как больной зуб. Иногда казалось, что я поторопился. Что надо было немного потерпеть. Ну да, той страсти, когда от одного взгляда на нее терял голову, уже не было. Но ведь могло появиться что-то другое, связывающее не менее крепко.
Могло… но не появилось. Что-то подсказывало: и не появилось бы.
Значит, я все сделал правильно. Надо было переломаться. Переболеть – как тогда в самолете сказала Ира.
После того ночного разговора мы с ней почти не общались, только здоровались на репетициях. Один раз после концерта я подвез ее, но не домой, а к отцу на Лиговку. Говорили о том, что надо выбрать какие-то вещи, поиграть вдвоем. Иногда перекидывались сообщениями в воцапе – забавными картинками, записями или нотами. Марков меня демонстративно не замечал, но, вроде, и поводов не было. Я не опаздывал, программу Карташову сдавал, сильно не косячил.
Однажды он пришел на репетицию особенно мрачным, метал молнии и рычал на всех. Ира словно ушла куда-то глубоко в себя – бледная, с темными кругами под глазами. В паузах, когда не играла, нервно кусала губы. В перерыве Марков что-то говорил ей тихо, чтобы никто не слышал. Я как раз выходил из зала, заметил только, что она стояла, отвернувшись, с таким видом, как будто вот-вот расплачется. А потом у меня закапризничала машина, не хотела заводиться, и я увидел, как они уехали вместе.
Мысли в голову лезли всякие разные, и все неприятные. Кроме той, которая должна была прийти туда первой.
«Поздравь, я наконец в разводе», - написала Ира вечером.
Обругав себя тупым мудаком, я ответил:
«Поздравляю. Держись, Ир, еще долго будет погано».
«Да. Мне очень погано, Фил. Спасибо, что понимаешь».
Я не стал писать, что мне тоже херово. По сравнению с ее разводом мой разрыв с Ликой был, конечно, ерундой, но он болел, еще как.
«Не за что. Мы в одной лодке».
Наверняка она подумала, что я имею в
