Читаем без скачивания Райская машина - Михаил Успенский

Я прислушался. Голоса у сестёр были совершенно одинаковые…

– Баб, вот ты говоришь, что вибратор у тебя всё здоровье отнял, а в школе сексологичка сказала, что он как бы полезный…

– Ты слушай больше в школе! После него руки могут потом всю жизнь трястись, и детей не будет… Как ещё я Панку родила – до сих пор удивляюсь…

– А у вас вибраторы китайские или немецкие были?

– Кого китайские! Завод «Серп и молот»! Вот такущая балда чуть не пуд весом!

– Баб, хрюли ты гонишь? Таких крутых вибриков не делают. И чо?

– А ничо! Мы же молодые были, по две нормы давали!

– А у вас чо – нормы по этому делу были?

– А как же! Бригада коммунистического труда! Господи, вернёшься в общагу – ноженьки гудут, рученьки болят, а мы переоденемся в чистое – и в клуб на танцы! К нам даже Кобзон приезжал!

– Так чо – Кобзон всегда был?

– Тогда ещё и Магомаев был!

– А кто был Магомаев?

– Муслим!

– Баб, я не врубаюсь – а как он у вас влазил-то?

– Кто? Магомаев?

– Да не, вибратор…

– Вот заладила! Вибратор-то где? На плотине! А Магомаев в клубе!

– Баб, ну ты семижильная у нас! И на плотине, и в клубе… А хрюли ж говорят: тогда секса не было…

– Это у вас один секс на уме. А мы коммунизм строили. Чтобы всё бесплатно вам было… К нам специально поэт Евтушенко приезжал – стихи про бетонщицу Нюшку читать. Очень жизненные. Только она на Братской ГЭС горбатилась, а так – всё про меня, всё про меня! Вот так же с мамочкой вашей на руках одна осталась куковать… Тут моя молодость и кончилась…

– Зато покайфовала неслабо…

Я уж не знал, плакать мне или смеяться, поэтому закашлялся и открыл глаза.

– Ну кобылы ногайские! Все в мать! Разбудили всё-таки мне человека! Пошли вон – нечего тут ляжками отсвечивать! А потом жалуетесь – педофилы, педофилы… – осерчала Арина Геннадьевна.

Девки фыркнули и в обиде покинули кухню, запахивая на ходу старые халатики. При этом одна явно подмигнула мне. Ну да, ну да, а потом на нас, педофилов, жалуются…

Лучше бы, конечно, угодить нам с лайбоном в интеллигентную семью – провести тихий вечер при свечах и сухом вине, внимая разумным речам хозяев с учёными степенями. Нет, желательно – одинокой хозяйки. Из неё бы я потихоньку вытащил кое-какие сведения, а потом поискал бы в телепрограмме новости и сопоставил. Хоть что-то прояснить…

Но одинокая интеллигентная дама вряд ли сумела бы поправить мне голову и накормить как следует. И вообще предпочла бы Киджану…

Вот его мне расспрашивать почему-то не хотелось. Кажется, он соображает, что никакой я не Достигший, и ещё неизвестно, зачем он за мной следует.

Бабушка выглянула в окно и махнула кому-то рукой.

– Пошли, Лёнечка, – торжественно сказала она. – Народ собирается…

Слушать моё Свидетельствование двинулись всем семейством, только Пана осталась – сказала, что нельзя оставлять в квартире чужого человека, даже и спящего…

Ах ты, чудо африканское! Коли ты меня охранять взялся, так чего ж ты дрыхнешь, как у себя в саванне среди львов?

Борюшка подхватил на руки младшего Володеньку и поспешил впереди нас. Потом шли остальные детки. Арина Геннадьевна вела меня под руку. Замыкал колонну кое-как ковылявший вечный дед Арефа.

Мы проходили мимо бесконечных рядов автомобилей, безнадёжно ржавеющих на спущенных шинах. Печально взирали на нас раскуроченные камеры наблюдения на козырьках подъездов.

– Борис… э-э-э… Борис, – сказал я. – Что же тачки-то у народа не на ходу?

– Бензин, – исчерпывающе ответил он, не оглянувшись.

Суров мужик проспавшись! Как бы у него нынче настроение совсем не испортилось…

Я тихонько спросил у бабушки:

– А за что же зятя-то? Вроде ведь тихий?

Бабушка вздохнула:

– За хахаля Панкиного. И в кого такая шалава уродилась – сама удивляюсь… А её самоё Борюшка пальчиком не дотронул: любит! Образованный человек! Дипломированный технолог! Всем заводом судью просили!

– Он его как – насмерть? – осторожно сказал я.

– Насмерть не насмерть, а уделал, как охилес черепаху, прямо тут, во дворе, на людях, – с гордостью сказала бабушка. – Мальчишки всё на мобилу сняли, весь мир любовался! И всё бы ничего, да хахаль каким-то арабским эмиром оказался, вот и пришили мужику разжигание – и межнациональное, и это… религиозное…

И всюду страсти роковые, подумал я. Угадал! У Киджаны могут возникнуть проблемы. Отелло рассвирепело и задушило мавра… Да я по сравнению с этим тихим безответным «охилесом» Борюшкой – мокрица, ничтожество, трусливый обыватель! Только вот откуда арабский эмир взялся на Павлодарах?

Но мысли о высоких доблестях народных быстро испарились, когда увидел я свою Голгофу.

То была… Как объясню? Нет слов. То была ровесница ковра с оленями – агитационная площадка. Только в этом забытом всеми властями и всяческими реформами районе и могла сохраниться такая, вопреки неизбежным гаражам и парковкам – в окружении могучих тополей, с рядами вкопанных в землю лавок и небольшой эстрадой, недавно покрашенной в зелёный цвет. Ну да, ну да, когда-то здесь в дни праздников гремели военные оркестры, плясал под баян «Молдовеняску» какой-нибудь детский ансамбль «Василёк», выступали пламенные лекторы общества «Знание» и застенчивые молодые поэты из заводского литературного объединения «Разводной кастальский ключ»… А погожими вечерами приезжал после смены из летнего кинотеатра сосед-киномеханик на грузовичке с установкой и вешал над сценой экран… Боже, как давно это было…

На средневековых картах вместо Павлодаров зияло бы белое пятно с надписью «Здесь могут водиться победители краевого социалистического соревнования»…

Почти все лавки, кроме первого ряда, были уже заняты. Первый ряд, как видно, предназначался кураторам Достигшего…

Я пристроился было рядом с бабушкой, но она властно подняла меня и подвела к ступенькам, ведущим на эшафот.

– Вот так, вот так, Лёнечка, – приговаривала она. – Уважь трудящих, так и они тебя уважут…

Да, это не студенты, что за родительские денежки отбывают номер в аудиториях. Это трудящие…

Это мрачные мужики в майках под пиджаками и в трениках с пузырями на коленях, это их битые спутницы жизни в ярких мохеровых кофтах, это их многочисленные шумные дети и немногочисленные родители, это…

Семь десятков лет им внушали, что они – класс-гегемон и соль земли, что жалкие академики и прочие художники созданы для того, чтобы их, гегемонушек, обслуживать, чтобы старый слесарь-металлург-абразивщик указывал профессору в ермолке, какие присадки использовать, как различать цвета побежалости и притирать кулачки к шарошке, чтобы дармоед-композитор с дармоедом-поэтом слагали песни о них – токарях, инструментальщиках, трубопрокатчиках, волочильщиках, сборщиках и сварщиках, чтобы тунеядцы-актёры в обеденный перерыв ломали перед ними комедию Бомарше в трепетной надежде услышать главную в своей жизни похвалу: «Вот это по-нашему, по рабоче-крестьянскому!»