— У нас только мужчины проживают.
— Она работает у вас раз в неделю, — пояснил Джона.
— С такой фамилией тут никто не работает.
— Вы уверены?
— Ага.
Джона закусил губу.
— Могу я спросить, кто вы?
— Я — начальник ночной смены сиделок.
— И вы не слышали об Ив Жжонс?
— Ничего не знаю.
— Не знаете или не слышали?
— Могу я спросить, кто вы? Из прессы?
— Я ее друг, — ответил Джона. — Пытаюсь ее разыскать.
— Ну, я вам помочь не могу. И хватит болтать. Мне пора идти.
Человек повесил трубку. Джона в ярости набрал тот же номер. Восемнадцать гудков — никто так и не ответил.
13
В последнее время Джона привык к нескончаемому потоку брани, лившейся на него весь рабочий день, а после разговора с сестрой и тем человеком из «Бикона» ему было так не по себе, что с утра он не сразу заметил отсутствие и брани, и ее источника. Только за ланчем он спросил у интерна, куда подевался Бендеркинг, но интерн лишь плечами пожал.
Джона принял исчезновение Бендеркинга как подарок судьбы и не задавал вопросов до дневного обхода, когда Бендеркинг наконец явился — злой как пес, без галстука, в рубашке не по размеру и с повязкой на глазу, — тогда Джона обратился за разъяснениями к болтливой медсестре.
— Ему кофе в глаз плеснули.
— Как это случилось?
— Она ворвалась и давай орать: такой, мол, сякой, разэтакий! — и ффффф! — Медсестра широко повела рукой. — Прямо в глаз.
— Она?
— Знаешь, думаю, он ее обманул.
Джона, испугавшись не на штуку, спросил, что сталось с нападавшей.
— Удрала. Ты что, спецагент? Зачем тебе это знать?
— Просто так, — сказал он.
В тот вечер он был уверен, что Ив придет, — и точно, вот она, под вязом, сронившим уже листву: осень близка.
— Здравствуй, любовь моя, — сказала она.
Они поднялись в квартиру. Джона бросил сумку на пол, скрестил руки на груди и смотрел, как Ив заваривает чай.
— Вынуждена извиниться, — сказала она, доставая ромашковый. — Я на время ушла из зоны доступа.
Он промолчал.
— Ох, мы, кажется, злимся?
— Зачем ты это сделала?
— Что сделала?
— Так нельзя, — сказал он. — Нельзя, нельзя! Это же не… просто не могу поверить, чтобы ты сделала такое. И не пытайся меня уверить, что это была не ты, потому что…
— Джона Стэм. — Она поставила чашку на стол. — Будь добр, позволь и мне сказать словечко. — Она похрустела пальцами, откашлялась. — Во-первых, я должна рассказать, где я была. Мне многое следовало сделать, у меня есть определенные обязательства. Прежде всего, тебе следует осознать, что успех от провала, как правило, отделяет наличие продуманного плана. Поскольку у меня имелся всего один шанс пообщаться с негодяем, который позволяет себе срывать на тебе свой дурной нрав, я взяла на себя…
— Значит, все-таки это сделала ты.
— Не перебивай, пожалуйста.
— И ты не попытаешься даже… не знаю — прикинуться?
— С какой стати притворяться? Я все тебе расскажу. Это задумывалось как мой подарок тебе.
— О, еще какой!
— Вот и хорошо. Ты успокойся. Я как раз пыталась тебе объяснить, что правильное осуществление этого плана требовало от меня тщательной подготовки, я уж не говорю о том, сколько сил надо в это вложить, но главное, определить, где и когда будет нанесен удар, выбрать наиболее уместное орудие возмездия. Полагаю, кофе — это в самый раз.
— Боже милостивый!
— Символически.
— Господи, Ив! — Он забегал по комнате, стуча кулаком о кулак.
— Ты не согласен?
— С чем?
— С символическим смыслом…
— О чем ты говоришь!
— О кофе, — терпеливо уточнила она.
— Что — кофе?
— Учитывая, как он обошелся с тобой. Заставил тебя склеивать его чашку. Я могла бы и чашкой ему заехать, но это вышло куда более… кинематографично. Жаль, ты не видел этого своими глазами… — Она махнула рукой, изображая полет жидкости из кружки. — Прямо в глаз.
Он молча уставился на Ив. Та нахмурилась:
— От тебя исходит негатив, Джона Стэм.
— Еще как!
— Что случилось?
— Что случилось?! Ты напала на моего шефа.
Она покачала головой, как бы вопрошая: ну и что с того?
— Зачем ты это сделала?
— Он это заслужил. — Вопрос словно удивил ее. — Или, по-твоему, не заслужил?
— По-моему…
— Ты месяц кряду только о том и твердил, что рад был бы кишки ему выпустить.
— Но это…
— Право, — сказала она, — я рассчитывала на твою благодарность.
— Благодарность?
— Ну конечно! — У нее даже зрачки расширились. — Ведь я сделала это для тебя, ты же понимаешь.
— Чтоб я этого больше не слышал!
— Но так оно и есть.
— Не смей больше этого говорить!
— Но я сделала это, говори не говори. Даже если результат вышел не тот, которого я ждала, — буду откровенна, мне кажется, что ты слегка переигрываешь, Джона Стэм, — все же сам поступок был правильным. Ты говорил…
— Я говорил, что не люблю его, я же не говорил…
— Ты говорил…
— Я не говорил, что хочу его изувечить.
— Ты сам мне велел, — заявила она.
— Неправда! Такого я не говорил!
— Со всей определенностью говорил.
— Когда?
— Ты сказал: «Сделай это».
— Когда я такое сказал?
— Мы с тобой это обсуждали. Ты сказал, стоило бы научить его хорошим манерам, и…
Теперь он вспомнил.
— Это не я сказал. Ты сказала.
— А ты всей душой согласился.
— Я…
— И я предложила научить его, и ты сказал: «Сделай это».
— В шутку.
— Мне показалось — всерьез.
— С какой стати? — Он привалился к стене. — Господи, а если бы я сказал: «Прикончи», ты бы его убила?
Она промолчала.
Он обернулся и взглянул ей в лицо.
Она сказала:
— Ты для меня это сделал.
Пауза.
Он сказал:
— Мне надо… извини.
Он заперся в санузле, присел на край ванны. У Бендеркинга ожог сетчатки. Он поправится, но ему больно, и это — на три-четыре недели.
Джона мысленно проиграл тот диалог, пытаясь понять, что в его интонациях, оборотах речи, выражении лица… Было хоть что-нибудь? «Сделай это». Разве это команда? Разве так можно было его понять? Неужели он несет ответственность? И как это будет выглядеть, если женщина, которой он вроде как спас жизнь, даст показания, что он подтолкнул ее к насилию.
Все живы, утешал он себя. На этот раз никто не погиб, и это главное.
А могло закончиться хуже.
Но ведь все живы.
Из гостиной послышался грохот.
Он вернулся в кухню-гостиную и застал Ив возле раковины, руку она подставила под воду, лицо бледное.
— Ив?
— Я — я уронила.
Осколки чашки на дне раковины. Из ладони Ив течет кровь, пятнает нержавеющую сталь раковины, смешивается с водой и завивается спиралью в слив.
— Покажи, — велел он.
— Пустяки… чашку жалко.
Порез неглубокий, но длинный. Вряд ли понадобится что-то помимо антисептика и тугой повязки. Джона оторвал длинный кусок бумажного полотенца, скатал и велел ей крепко прижать комок к ране.
— Джона…
Он сходил в ванную, подыскал все, что требовалось для обработки раны. Вернулся с пластырем и неоспорином. Ив выгребала осколки из раковины и выкладывала их на кухонный шкафчик.
— Я склею, — пообещала она. — Мне так жаль.
— Дай мне… открой… раскрой ладонь.
— Не сердись, умоляю!
— Я не сержусь.
— Мне жаль. Мне так жаль!
— Постой спокойно, Ив.
— Я люблю тебя.
— Раскрой ладонь.
— Правда. Я тебя люблю.
— Ив… — Он поглядел на нее, и ему стало страшно: глубочайшее отчаяние рассекло ее от макушки от пят. Книга, из которой выдраны все страницы.
— Я люблю тебя, — твердила она. — Прости, я допустила ошибку. Не сердись, умоляю.
Он переложил неоспорина, ее кожа лоснилась, пластырь отказывался прилипать.
— Стой спокойно.
— Ты сердишься?
— Нет, не сержусь. Не дергайся!
— Сердишься, по голосу слышу.
Он сделал глубокий вдох.
— Дай мне обработать рану.
— Мне так жаль.
Он насухо вытер кожу вокруг пореза.
— Извини, — завела она все сначала. — Я допустила ошибку. Мне жаль. Мне так жаль. Мне плохо, когда ты сердишься. Пожалуйста, не сердись. Джона, мне так жаль, Джона, пожалуйста! Я люблю тебя. Я никогда больше ничего подобного не сделаю. Я допустила ошибку. Я сделала это, потому что хотела тебя порадовать, но я ошиблась. Скажи, что не сердишься.
— Я не сержусь.
