видели. Нелегко нам будет с ней!
Не только Иван, все мы были поражены защитной мощью этого города-крепости, города-стража Восточной Пруссии, города-форпоста «Великой Германии» на востоке. Но вместе с тем были уверены: Кенигсберг будет взят!
Изучая район цели перед нанесением бомбового удара по порту Розенберг, он, рассматривая только что нанесенную на полетную карту линию соприкосновения наших и вражеских наземных войск, не смог не проявить свою непосредственность:
— Смотри, Боря, — обратился он ко мне, — по нашим картам немцев-то зажали на крохотном участке побережья залива — шесть сантиметров в длину и полтора-два в ширину. Это ж полоска земли тридцать на семь — десять километров! Вся их группировка нашей артиллерией простреливается. Худо их дело!
А вот сейчас, находясь в ожидании команды, сулившей кратковременный отдых, и вспоминая, как точно на этой занятой врагами полоске побережья легли разрывы наших фугасок, он убежденно заметил:
— Нет, немцам больше трех-четырех дней на этой полоске не продержаться. Сбросят наши их в воду. А мы этому делу поможем.
Район цели и сама цель изучались так подробно, так увязывалось расположение цели с ближайшими линейными и площадными ориентирами, что каждый экипаж, как правило, мог на память, без карты обнаружить ее и поразить.
И, наконец, сколь бы ни были летные экипажи ограничены во времени, они обязательно уделяли должное внимание проверке исправности самолета и его оборудования: навигационно-пилотажного, бомбардировочного, стрелково-пушечного. Одновременно с этим продолжалась и подготовка членов экипажа к вылету, оговаривалось, отрабатывалось взаимодействие между летчиком и штурманом — «владельцами» передней кабины и воздушным стрелком-радистом и стрелком — «жителями» задней кабины.
Главным образом, отрабатывались поставленные обычно летчиком и реже другими членами экипажа вопросы — кто, когда и как обязан действовать в той или иной ситуации полета. Ставился вопрос: ну, вот, вышли мы на начало боевого пути. Что должен делать стрелок-радист? Воздушный стрелок? Или: а какой код связи с запасными аэродромами? А как должны вести оборонительный огонь «жителю» задней кабины и штурман, если «мессер» атакует нас сверху справа? А снизу слева? А что будет делать штурман, если перед посадкой шасси самолета полностью не вышли?..
И постановка вопросов, и ответы на них велись в непринужденной форме, в дружественной обстановке. Каждый из нас понимал, что вопрос ставится не потому, что летчику — командиру экипажа — захотелось его поставить, а потому, что в боевом полете экипаж — это единое целое, один организм; что действия каждого члена этого организма должны быть не только отработаны до автоматизма, но понятны и ясны другим его членам. Короче говоря, должно было выполняться и выполнялось неписаное правило: в любом полете, особенно в боевом, экипаж, его члены не только и не столько действуют, сколько взаимодействуют.
Итак, мы ждали. Все было словно по Михалкову: «кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел…» Большинство просто «абстрактно» отдыхало — из памяти еще не изгладились впечатления от недавно так благополучно — даже не верилось — закончившегося вылета, многими владело чувство удовлетворения своей боевой работой. Кто-то перечитывал солдатские треугольнички-письма — всегда долгожданные и редкие весточки от родных и знакомых. Кто-то приводил в порядок свое обмундирование, что, по существу, сводилось к подшиванию свежего подворотничка к гимнастерке, как правило, единственной и в обычной, и в парадной обстановке: имущества то у нас никакого почти и не было — на войне не до имущества.
Несколько молодых летчиков и штурманов сгрудились около «штатного» эскадрильского острослова — флагманского радиста Миши Третьякова, знавшего несчетное число неизвестно откуда появляющихся анекдотов, побасенок и историй, преимущественно, так сказать, авиационного и нашего, полкового, содержания, рассказывавшего их с серьезным и невозмутимым видом, всегда вызывая оживление и смех среди слушавших его, что, между прочим, совсем неплохо: смех, он благотворно действует и на нервную систему, и на настроение человека.
Вот и сейчас взрывы смеха раздавались из того угла комнаты, где поместился и «травил баланду» Миша.
— …А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»? — спрашивал он заинтересованных слушателей. Тогда, и длительное время после окончания войны, самые уморительные и до нелепости неправдоподобные истории, реплики и анекдоты приписывались, по какой-то загадочной игре случая, армянскому радио, не имеющему ко всему смешному и уморительному никакого отношения.
— А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»: что это такое — вокруг меха, а в середине медикаменты? — Миша вопросительно посмотрел на окружающих.
На такого рода вопросы обычно мог ответить лишь сам спрашивающий, что, выждав небольшую паузу, и сделал Миша, ибо несуразный вопрос требовал и несуразного ответа, которого никто, кроме него, не знал и не мог знать.
— Это — Коля Семенов в своих собачьих унтах бегает вокруг избы-аптеки, взаимности аптекарши добивается.
Коля Семенов, находящийся тут же, среди Мишиных слушателей, голубоглазый, со светлыми вьющимися, как у девочки, полосами, один из самых молодых наших летчиков, опустив глаза, смущенно заулыбался: не очень-то приятно в окружении товарищей про себя самого анекдот, даже если он дружески-иронический, слушать, где ты не в самом лучшем, в потешном облике представлен…
А ведь такое и правда было.
Одно время наша эскадрилья размещалась в небольшой, притулившейся около полевого аэродрома деревеньке. Проживали мы по нескольку человек в чудом сохранившихся после изгнания гитлеровцев избах, хозяйки которых — большинство мужского населения было в армии — очень тепло и доброжелательно к нам относились. Пожилые и старые, наверное, видели в нас своих сынков и внуков, молодые — братьев, женихов, мужей. В их доброжелательности сквозила затаенная подлинно женская грусть: такие они — мы, значит, — все молодые, красивые, где-то по ним матери, бабки, сестры, невесты, как и мы, грешные, по своим, скучают. Им бы невест искать, своими семьями обзаводиться, а вместо этого воевать приходится. Кто до конца войны из них доживет — бог знает… Может, и наши где-то вот так, как они…
Так вот, одна из избушек деревни была занята под небольшую гарнизонную аптеку. В ней же одну теплую комнатку, в которую выходила широкой стороной огромная сельская печь, занимала молоденькая, симпатичная — молоденькие все симпатичные — медицинская сестра, она же заведующая аптекой.
И он, наш Коля, вдруг почувствовал непреодолимое влечение к хорошенькой медсестре или, как мы ее про себя называли, «сестре-мед».
Однако все его попытки добиться взаимности желанного результата не давали. Улыбки — да, были. Лукавые и кажущиеся многообещающими взгляды — их тоже источали ее прелестные голубые глазки: известно — девичье кокетство! Танцевать — как и с другими — пожалуйста. Даже проводы до избушки-аптеки. До порога. А дальше —
