и вся 30-я дивизия. Ей вручили Почетное Революционное Красное знамя, орден Красного Знамени и присвоили имя Иркутской.
Позднее правительство наградило Почетными знаменами многие полки дивизии и в их числе 264-й — бывший Верхнеуральский стрелковый, 265-й — бывший 17-й Уральский, и 269-й — бывший Богоявленский.
Осенью 1920 года храбрые уральцы дрались с Врангелем в степях Украины и блестяще провели легендарный штурм Чонгара. М. В. Фрунзе телеграфировал тогда председателю ВЦИК, М. И. Калинину:
«Вам было угодно предложить мне назвать именем ВЦИК ту из дивизий фронта, которая проявит наивысшую степень доблести в боях с неприятелем. Прежде Вы надеялись, что такою должна быть 30-я стрелковая дивизия. Ныне я рад доложить, что надежды Ваши дивизия оправдала в полной мере».
Так дрались за Советскую Родину отважные партизаны и бойцы — красноармейцы седого Урала. Их подвиги, их слава будут жить в веках.
Е. Хоринская
ДОЧЬ КОМИССАРА
Стихи
Говорят, есть общее в походке
И в чертах знакомого лица…
Посмотри на девушку в пилотке,
Что проходит улицей отца.
Часто мы встречались с ней в Свердловске
До войны и вот теперь опять,
И привыкли мы проспект Покровский
Улицею Малышева звать.
И в привычном каждому названье
Слышится военная гроза,
Кажется, что светятся в тумане
Комиссара смелые глаза.
Под Тундушем пробегает ветер,
Камышей качается изгиб…
Даже смертью утвердив бессмертье,
Он в бою за Родину погиб.
Но мы помним и года и даты…
Восемнадцатый… Бои… Враги…
Комиссар писал жене когда-то:
«Будь здорова. Дочку береги»…
…И среди других таких же юных,
На рассвете оставляя мать,
Эта девушка ушла в июне
Дорогую землю защищать.
…Снова «юнкерсы» летят навстречу,
Низко неба темного навес…
— Я «Москва»… «Москва»…
Безмолвен вечер,
И тревожен незнакомый лес.
Далеко-далеко до Урала,
Может быть, не выйти из кольца…
Нет, неправда! Крепче зубы сжала
И похожа стала на отца.
Через фронт короткие записки:
«Мама, не волнуйся, я жива…»
Об уральской девушке-радистке
Много былей сохранит молва.
Говорят, есть общее в походке
И в чертах знакомого лица…
Так запомни девушку в пилотке,
Что проходит улицей отца.
К. Боголюбов
ШАПКА
Рассказ
После смены хорошо принять душ, а затем посидеть в красном уголке, отдохнуть, поговорить, послушать последние известия. По всему телу так и разливается спокойствие. Слушаешь, как гудит мартен. Пол слегка подрагивает, словно едешь на пароходе и волны равномерно ударяют в дно. В запыленные стекла окон заглядывает горячее июльское солнце. Через всю сцену протянут кумач, а на нем: «Все для фронта, все для победы!»
Степан Артемьевич с обычной своей аккуратностью записал результаты работы за смену в блокнот, разбухший от бирок и квитанций. Потом не спеша свернул цигарку и сказал:
— Шихта сегодня была подходящая.
— Зато и съем отличный, — подхватили мы. — На первое место вышли… В шихте — главная сила.
— Главная сила, положим, в человеке, — возразил Степан Артемьевич. — Дай-ка прикурить!
В это время вошел новенький. Поступил он к нам на днях. Находился на излечении в госпитале и одевался еще по-зимнему: в ватнике, в шапке. Ребята посмеялись:
— Будет тебе лето пугать! Подари свою ушанку вороне на гнездо.
— Он солнечного удара боится.
Новенький смутился, снял шапку, положил на стол. Степан Артемьевич повертел ее в руках и сказал:
— Гляжу я на этот головной убор, и вспоминается мне один мой боевой товарищ. В девятнадцатом году дело было, тоже летом, в начале июля. Служили мы в знаменитой 28-й дивизии, в роте пеших разведчиков. В звене нас было четверо: я, Васька Змей, дед Кузьма и Петр… фамилию забыл… Мы ему дали фамилию нашего начдива — Азин… Ну, вы, понятно, слыхали про Азина? Он Екатеринбург забирал… как же! Любили мы его за отчаянную смелость. Бывало, идет цепь в наступление, а впереди все видать азинскую папаху. И носил-то он ее по-особому. Вот так.
Степан надел шапку на самый затылок и на миг превратился в лихого рубаку времен гражданской войны.
— Да, так вот, служили мы в пешей разведке. Все добровольцы и коммунисты. А Кузьма Иваныч и Васька приходились мне земляками, даже на одной улице жили. И записались в один отряд еще в тысяча девятьсот восемнадцатом. Кузьме Ивановичу шестьдесят стукнуло, но он любого из молодых мог в доску загнать. Из себя могутный… Известно, котельщик. Привык балодкой махать, а это большое физическое развитие дает. Он с первых дней революции в Красную гвардию записался. Такую панику на домашних навел. Старуха его под образа кинулась, причитает:
— Мать пресвятая богородица! Наставь раба божия на ум, пронеси тучу мороком!
А он ей:
— Молчи, старая дура! Я этого дня шестьдесят лет дожидался, как светлого праздника.
И ушел. Мы в отряде звали его дедом, а он нас внуками. Боевой был старик и душевный. Убили его на Тоболе осенью в девятнадцатом году.
Степан Артемьевич докурил папироску и замолчал:
— Ну, а что Васька? Змей — это фамилия, что ли?
— Нет, не фамилия. Фамилия у него была Кондюрин, а Змей — уличное прозвище. У нас на заводе по прозвищу больше и знают человека. Зато кому прилепят кличку, так уж не оторвешь. Вроде родимого пятна. И уж, будьте покойны, не в бровь, а в глаз. Вот, например, Змей… Прозвали его так за лукавство. Вся порода была лукавая. О Васькином отце такой факт передавали. Он еще в царской армии служил и две лычки заработал. Так вот, состоялся как-то генеральский смотр. Сам командующий приезжал и производил всяческую проверку. Ну, между прочим приказал разуться, поглядел на солдатские портянки да и говорит:
«Красненькую тому, кто скорее обуется».
Что тут началось — понятно. Все торопятся. Другой и сапог не на ту ногу надевает. А Васькин отец едва не через секунду выходит из строя и рапортует:
— Приказание исполнено, ваше превосходительство!
Генерал удивился, конечно, и похвалил:
— Молодец! — и вынул десятирублевую бумажку. — Получай!
Вот
