детстве те же песни, выросшими на тех же сказках, вобравших в себя те же традиции, что и ты. Еще хуже, если ты их еще и понимаешь и даже принимаешь их сторону.
Отряд, ведомый Син Мёном, был хорошо обучен, отлично вооружен. Каждый в отряде был солдатом — человеком, уполномоченным властью убивать всех, кто был ей неугоден. Но, по сути, убивали тех, у кого хватило духу восстать против власти узурпатора. Бесчестной власти!
Соджун и сам понимал: на престоле сейчас двенадцатилетний Танджон, но вряд ли его тщеславный дядя, принц Суян, остановится на достигнутом. После переворота, в котором сам Соджун принимал непосредственное участие, в окружении юного короля не осталось никого, кто мог бы противостоять Суяну. Ведь тот даже не побоялся кары Небес — обвинил в измене своего брата, талантливого живописца и поэта, принца Анпхёна[1]. Пройдет еще немного времени и регентства честолюбивому дяде короля будет мало.
Но солдатам не надлежит думать. Они должны подчиняться. И Соджун подчинялся. Его клинок испивал за день столько крови, что к вечеру становился в тягость своему хозяину. Он служил верой и правдой. Ему, клинку, было все равно, чью кровь проливать. А вот его хозяину… Соджуна терзало гнетущее ощущение собственной неправоты. Поднимая меч над поверженным врагом, он все чаще ловил себя на мысли: а за кого он вообще сражается? За Танджона или, все-таки, за его светлость Великого принца Суяна, казнившего якобы-изменщиков? За что он сражается? С кем? С клинками и луками против мотыг и вил! Конечно, у аристократов, поднявших восстание, были обученные воины, но это лишь личная охрана господина из двадцати-тридцати человек, а остальные? Остальными были крестьяне. Воевать против них?
Это было не подавление бунта, а истребление непослушных! Непослушных, неугодных, ненужных!
Заяц никогда не нападает на волка не потому, что заяц не питается плотью! Он не нападет потому, что волк сильнее! Быстрее, больше, выносливее. Вот и теперь, увидев большой отряд вооруженных солдат, крестьяне превратились в зайцев. Они пытались скрыться в горах, защищавших их и в зной, и в стужу, но не успели. Горы припорошило снегом, на котором так хорошо читались следы беглецов. Обнаженный лес не мог спрятать преступивших закон.
Целый месяц Соджун с другими стражниками бегал по лесам и горам за разбежавшимися повстанцами. Однажды, сидя в засаде, они наблюдали за лагерем восставших. Это жалкое становище и лагерем-то с трудом можно было назвать. Одна крытая палатка, в которой, судя по стонам, доносившимся оттуда, находились раненые, пара костров. Даже караульные не стояли, а в изнеможении сидели на земле. Люди были измучены настолько, что даже не переговаривались друг с другом.
— Не вижу их командира, — шепнул Син Мён, сидевший плечом к плечу с Соджуном.
— Я тоже, — ответил капитан.
Он едва успел договорить, как вдруг спиной почувствовал присутствие. Понятно, что их с командиром окружали люди, но это присутствие было чужим. Не просто чужим — враждебным. И прежде, чем мужчина осознал, что делает, он толкнул в сторону начальника стражи. В то же мгновение стрела, распарывая шелк рукава, чиркнула по руке, оставляя после себя глубокую красную полосу разорванной кожи и мышц. Соджун одернул руку.
— В защиту! — приказал Син Мён, и тут же над головами выросла стена щитов. Стрелы застучали по ней часто и гулко.
— Капитан! Ты как? — крикнул начальник стражи Соджуну. Тот ухмыльнулся лишь.
— Царапина.
Син Мён сидел, придерживая щит над головами. Он посмотрел в глаза своему капитану.
— Ты мне жизнь спас! — сказал он, а глаза горели.
— Вы бы сделали то же самое, — ответил Соджун.
Син Мён кивнул.
— Я этого не забуду, — между тем произнес он, и капитан по глазам прочитал, что действительно не забудет. Не забудет и отплатит, когда придет час. Но в данной ситуации Соджун подумал о сыне и Елень, поэтому он лишь крепче сжал ухват щита, не обращая внимания на боль.
Когда атака была отбита, а стан бунтовщиков захвачен, Син Мён сам перевязал рану. Она была неглубокой и не представляла угрозу жизни, но ныла, и потому Соджуну не спалось. Он вышел из своей палатки. Студеный воздух, словно поджидавший за пологом, заставил поежиться и запахнуть плащ.
Лагерь спал, лишь часовые у костров поворачивались то одним, то другим боком — грелись. Луна, вынырнувшая из-за чернильных туч, посеребрила казавшийся прозрачным лес. На подхваченной морозом земле заискрился иней, расстилаясь в непроглядную тьму оврага и возносясь по горам, казалось, до самых небес. Соджун поднял голову и посмотрел на луну. Та, так бесцеремонно вторгшись своим холодным светом в мир людей, будто и не замечала никого. С момента мироздания всего несколько дней в месяц она освещала землю, но этот безжизненный свет никогда не грел. Так своенравная женщина одаряет мужчину бесчувственной, заученной улыбкой, но ни разу не согревает взглядом, ни дает руки. Такова и безответная любовь. И взгляд Елень, ничего не значащий, такой же, как и свет равнодушной луны. Капитан вздохнул: везде, даже здесь, ему мерещится чужестранка с зелеными глазами, глазами оттенка змеевика…
Черное облако наползло и поглотило луну. Соджун наблюдал, как оно потихоньку кралось по испещренному звездами небосводу, подбираясь к неприступной красавице, пока не закрыло ее: так ревнивый жених прячет красавицу-невесту. На мир с небес упала тьма, как злой дух, вмиг сожравший все вокруг. Исчезли горы, пропал овраг. Тьма на земле, тьма в небесах.
Соджун поежился от ветра, обжёгшего щеки и нырнувшего за ворот одежды. Капитан пошел по спящему лагерю, прижимая локоть к телу. Часовые кланялись, но он не обращал на них внимания. Шел туда, где сидели оставшиеся в живых пленные бунтовщики. Оттуда раздавались стоны, причитания и молитвы. Капитан Ким, отходя от костров, все больше чувствовал холод. Здесь было значительно холоднее, чем в центре лагеря. Пленники, согнанные гуртом в круг, в тщетной попытке согреться жались друг к другу, сидя на земле. Соджун взял факел, поднял над их головами. Большинство из этих неугодных власти людей даже не обратили внимания на стражника магистрата. Кто-то взглянул и тут же опустил голову. Соджун глянул на часовых. Те, не спуская глаз с пленников, от мороза не могли стоять на месте. Капитан нахмурился, подозвал одного из них. Солдат подскочил к нему, склонился.
— Разожгите костры, — приказал Соджун.
Солдат затоптался на месте, словно думал:
