На несколько секунд я получил свободу слова и обрушил на посетителя добавочную груду громких имен.
— Но это же все писатели, — прохрипел учитель, уже полузадавленный. — А ученые…
— Хе-хе, дорогой товарищ, — Гришка наконец разжег сигарету и снова получил возможность говорить. — Белл, создатель телефона, судился из-за денег, Эдисон…
— Они изобретатели!
— Ньютон. Гаусс, Менделеев, Якоби, — имена пулеметной дробью сыпались из Тришкиного рта.
Учитель вздохнул, извинился, кое-как открыл свой портфель, путаясь в ремешках и замочках, засунул в него приготовленную было рукопись, закрыл его, — по-моему, только на правый замочек — попрощался и побрел к двери, нелепо отставив чуть назад руку с тяжелым перекошенным портфелем.
Я не знаю соответствующей статистики — не вел, но в этот день норма графоманьих визитов была явно перевыполнена.
Целая бригада телепатов и ясновидцев полчаса окружала мой столик (в холл я на этот раз не вышел, так как в кабинете мог хотя бы время от времени напоминать, что мы мешаем соседям). Они предлагали мне поехать посмотреть какой-то невероятный фильм, хотели познакомить с девушкой, творящей чудеса, и стариком, излечивающим все болезни наложением рук. И я должен был вежливо объяснять, что таких фильмов уже видел немало и все они не доказательны, что с невероятной этой девушкой я беседовал и в большой лаборатории, и в камере предварительного заключения (она была сверх всего мошенницей в точном смысле, который придает этому слову уголовный кодекс), что старика я знаю, и он действительно излечивает головную и зубную боль, но до туберкулеза и рака пока не добрался.
— Фома неверующий! — взвился самый упрямый из ясновидцев. — Ну а если я вот сейчас, вот здесь, прочту ваши мысли, тогда поверите?
Ответил ему — сзади, и это был именно удар в спину — Гриша:
— Да прочти вы его мысли, вы бы уже давно побежали жаловаться главному редактору.
Телепаты исчезли с такой стремительностью, как будто они срочно освоили технику нуль-транспортировки.
Я свободно вздохнул, осторожно потянулся и полез в стол за собственной рукописью. Превращать людей и вещи в слова — моя профессия, больше того, мое единственное умение. Надо писать…
Да где там писать! Очевидец приземления летающей тарелки жаждал поделиться со мною — и читателями — своими богатыми впечатлениями.
Потом явился создатель гипотезы о полости внутри солнца, за ним — автор вечного двигателя новой системы (система оказалась старой, проверенной).
В промежутках я обсуждал с авторами (настоящими авторами) проблемы будущего облика людей, догадки древних индийских ученых об эволюции, возможность того, что у нашей Вселенной обнаружатся четкие границы…
Гриша вскрыл пришедшую в редакцию посылку и долго демонстрировал всем желающим стержень, на вид явно металлический, с тусклым свинцовым блеском. Стержень торчал из куска углистого сланца и согласно письму шахтера был им найден в полукилометре от поверхности земли.
Чуть позже Гриша долго объяснял пожилому человеку — явно графоману, — что его статью надо переделать, сейчас она попросту неверна.
— Молодой человек, статья написана на тему моей докторской диссертации.
— Я не ВАК, не надо со мной спорить, — ответил Гриша.
И снова — люди, люди, люди. Один с предложением, как сделать из дурака — гения. Опять — летающие тарелки, фантастические рассказы…
Мне стало вдруг скучно. Впервые в жизни. Мне бывало тяжело, грустно, тоскливо, плохо, печально… Скучно не бывало. В портфеле всегда лежали (и сегодня тоже) недочитанная книга и недописанная статья. В клубе ждал партнер по шахматам, у часов — девушка, в Манеже — выставка. Я не ходил, а бегал, втискивался в троллейбусы, останавливал такси и вскакивал на ходу в попутные грузовики.
Ритм и темп не изменились. А скучно стало. Что с этим делать? Для борьбы с плохим настроением можно перечитать Ильфа и Петрова, сходить на Юрия Никулина или — есть у меня свой собственный способ — заново подсчитать, в скольких газетах и журналах я успел напечататься за свою жизнь. Посмотришь на листок с тремя десятками названий — и как-то меньше оснований думать, что ты бездарность, лодырь или неудачник. Но когда скучно, это не поможет… А что поможет? Скука — почти по Горькому — не мать, но женщина. Значит, от нее можно убежать. Уехать! Выйти из милой сердцу, но все же рутины. Главный на месте? Отлично!
— Пошлите меня в командировку. Пожалуйста!
— Куда же вы хотите, Рюрик Андреевич?
— Куда угодно!
— Прекрасно. Тогда, — редактор взял со стола лист бумаги, мгновенным движением свернул его в трубку и ткнул, точно школьной указкой, в карту. — Вот здесь, в химическом НИИ, кое-что интересное сделали. Валяйте, проветритесь дней на десять. Да и другое там посмотрите, поищите материал. Не забудьте только, двадцатого у нас редколлегия. Это через десять дней. Не опаздывать! — И он назидательно, как школьный учитель, поднял вверх палец. — А как дома дела? — И его лицо приобрело привычно-отеческое выражение. Он знал, что хороший администратор обязан помнить, насколько зависит работоспособность его сотрудников от их настроения, а настроение… и т. д. И за свои сорок лет руководящего стажа научился искренне интересоваться ответом на сакраментальный вопрос “как дела?”
И я искренне сказал:
— Спасибо, неплохо.
— Вот и отлично.
Утро. Такси. Влажно-синяя лента мостовой в белом бордюре еще не затоптанных к этому часу тротуаров. До аэродрома далеко, а часы наступили боевые, и белый цвет ночного снежка стремительно переходит в пегий. Будь природа художником, она бы сердилась: какой тон портят!
Аэропорт был… да что там рассказывать! В общем, самолет, как говорится, взял курс на юг.
Глава II. В командировке
Стоял январь. И местные красавицы ходили в ослепительно белых синтетических шубках, только что снова вошедших в моду. А средняя температура местного января составляла тогда плюс двадцать по Цельсию, и я не выходил без пиджака лишь для того, чтобы не выделяться среди мужчин в темных костюмах, свитерах и коротких плащах.
Институты, завод, наконец, древлехранилище — журналисту интересно все.
Книги в коже и бархате, в парче и меди, в бронзе и серебре. Но драгоценная старинная парча меркла перед тем, что она в себе заключала. Плавная вязь арабских букв, угловатые паучки знаков армянской азбуки, бесконечно изысканные линии персидского письма…
Рукопись, которую положил передо мной профессор, ничем не радовала глаз. Не было здесь ни скульптурной красоты переплета, ни благородной желтизны проживавшего века пергамента. Серая бумага, небрежно вшитая в дешевую ткань. А набегавшие друг на друга строчки… Ей-богу, все плохие почерки похожи друг на друга, на каком бы языке ими ни писали.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
