Читаем без скачивания Справочник кладоискателя - Виталий Шамарин

…Более 1400 лет стоит этот храм, построенный в 532–537 годах греческими мастерами Анфимием и Исидором из Милета. Не так-то просто представить себе, как киевская княгиня Ольга, 30-летняя вдова Игоря, первой приняла под куполом Софийского храма крещение. Только в 957 году она дважды гостила у византийского императора Константина Багрянородного.

Легенда гласит, будто женатый цесарь сватался к нашей Ольге. Она перехитрила его, попросив стать ей крестным отцом!..

А значительно позже, примерно в 1448 году, здесь же была крещена византийская принцесса, получившая имя Зоя (Жизнь). Она была дочерью владетельного князя Мореи (Греции) Фомы — брата последнего византийского императора Константина II Палеолога. Нам она известна под именем Софьи Палеолог.

Отсюда, с берегов Босфора, византийская принцесса перенесла в заснеженную Москву мечту о третьем, несокрушимом Риме. Как известно, второй Рим — Византия — пал под натиском турков-османов в 1453 году. Еще до захвата турками Константинополя, а затем и Греции, Фома Палеолог нашел прибежище в Риме. Там и решался вопрос о сватовстве великого князя московского Ивана III к его дочери.

Говорят, что римский папа Сикст IV, имея дальний прицел, не поскупился на приданое невесте: дал ей из своей казны шесть тысяч дукатов, несколько дорогих подарков. Но главным сокровищем, так считала сама Софья Палеолог, стали книги из византийской библиотеки.

Какая она была, наша первая российская царица?

По словам европейских летописцев, Софья Палеолог была красивой 24-летней девицей, в очах которой «горело пламя Востока». В книгах наших постсоветских историков образ Софьи уже не так романтичен.

Выйдя замуж за Ивана III, византийская принцесса подарила ему пятерых сыновей. Старший из них стал, царем Василием III, при котором и была идеально сделана первая опись книг, привезенных его матерью…

Судьба библиотеки Ивана Грозного — внук Софьи Палеолог — стала тайной за семью печатями сразу после смерти царя. О том, кто, когда и как занимался ее поисками, уже написано несметное количество книг, монографий, даже художественных произведений.

По мнению многих исследователей, ближе всех к открытию тайны был археолог И. Я. Стеллецкий, которому в 1934 году удалось обнаружить под Кремлем обширное сводчатое помещение, засыпанное землей и песком. Однако дальнейшие раскопки вызвали приток грунтовых вод, что поставило под угрозу фундамент ближайшего здания. Комендант Кремля, сославшись на указание Сталина, запретил дальнейшие поисковые работы.

Энтузиасты не унимаются. Недавно они добились от мэра Москвы Юрия Лужкова согласия на создание специального штаба по поиску легендарной библиотеки.

На периферии знатоки истории тоже не дремлют. Так, например, Краснодарская краевая общественная организация «Русский кладоискатель Юрий Харчук» в ноябре 1997 года организовала свой филиал в городе Переславль-Залесский Ярославской области. Тамошние, краеведы считают, что распространенное мнение о возможности вывоза Иваном Грозным своей библиотеки в Александровскую слободу является ошибочным. Они убеждены, что главный центр царской опричнины находился в их городе. Точнее, в Никитском мужском монастыре.

Телевизионная информация от 1993 года о нахождении царской библиотеки (ТВ-программа «Центр») в Александровском монастыре и ее разграблении не соответствует действительности. Подобные слухи не способны погасить энергию кладоискателей, твердо уверовавших, что древние книги продолжают ждать самого упорного из них.

Мне кажется, что версия краеведов города Переславль-Залесский заслуживает особого внимания. Глава Краснодарского краевого общественного фонда «Русский кладоискатель Юрий Харчук» призывает ученых и археологов страны оказать всемерную поддержку тем, кто намерен провести планомерное обследование территории бывшего Никитского мужского монастыря.

Вначале 1840-х годов два молодых человека, братья Александр и Степан Гусевы, поехали из своего хутора Гусевского в Оренбург и по дороге остановились ночевать в деревне Синегорке. Когда они выпрягли лошадей и зашли в хату, то увидели лежащую на печи сморщенную старушку, слепую. Старушка по говору узнала, что Гусевы «мосоли» («мосолями» называли потомков крепостных заводчика Мосолова) и спросила:

— Вы не из Каноникольского?

— Нет, мы из хутора Гусевского.

— Это на Малом Ику, возле устья речушки Ямашлы?

— Верно! Откуда, бабуся, знаешь?

— Я в молодые годы с Пугачевым ходила, была у него кухаркой. Когда по дороге на Иргизлу за нами гнались сакмарские казаки, Пугачев приказал закопать на левом берегу Ямашлы, возле устья, золото. Много ведь золота отнял у бар. Оно, чай, и теперь в земле лежит.

Слух о том, что где-то в Синегорке живет некая Прасковья, столетняя старуха, которая в молодости ходила с Пугачевым, разнесся по округе давно, поэтому братья отнеслись к рассказу старухи с полным доверием. Вернулись братья Гусевы домой. Старший, Александр Петрович, — он был уже женат и не жил в отцовском доме, — когда все домашние заснули, пошел к устью речки Ямашлы и после упорных поисков отыскал там корчаг золота. Перепрятав его в укромное место, он не сказал об этом никому не слова.

Через несколько дней младший брат Степан вспомнил в разговоре с отцом про пугачевский клад. Отец удивился: «Почему ж сразу не сказал!» Пошли на берег речушки, копали, копали, но ничего не нашли. А Александр Петрович, забрав себе клад, отделился от отца и стал заниматься лесным промыслом. Сплавлял лес. Купил себе много земли. Две мельницы построил — в Шагрызе и в Кузьминовке. А сына его, старика уже, в 1930 году раскулачили. Многие помнят, сколько золота тогда отняли у этого кулака. Первейший ведь в здешних местах богач был! На пугачевском кладе нажился!

Легенд о кладах Емельяна Пугачева, пожалуй, не меньше, чем легенд о «разинских кладах». Хотя рассказы о кладах Пугачева часто имеют под собой, как кажется, гораздо более реальную почву и, по разным свидетельствам, действительно где-то, когда-то были найдены.

Множество «кладовых записей» и легенд было связано с пугачевским кладом близ бывшей крепости Рассыпной под Оренбургом, в Дикой балке. По рассказам местных жителей, этот клад был выкопан еще в середине прошлого столетия: «Здесь у нас возле Рассыпной есть балка Дикого. Там беглые и дикие люди скрывались. И вот однажды утром пронеслась молва: «Клад! Клад вырыли!» И пошли все смотреть. Здесь была открыта яма. Старики говорили, что это, мол, уральцы (то есть уральские казаки) вырыли. У них каким-то родом остались записи Пугачева, и они знали, что где зарыто, они приезжали к нам. Здесь в лесу еще была береза. Под ней много зарыто золота. Но найти ее, березу, они не смогли. А тот клад в Дикой балке — факт, при мне был!»

Еще один пугачевский клад, по рассказам, зарыт на берегу речки Ящурки, впадающей в Урал. По преданию, деньги зарывались в воловьих шкурах, от Ящурки по течению вправо, в сторону на 20–30 м. Этот берег впоследствии намыло или отмыло, а сама речка лет сто назад пересохла. В окрестностях Татищева, в озере Банна, разбитые царскими войсками пугачевцы при отступлении поспешно скатывали бочки с медными и серебряными деньгами. Есть свидетельства, что вскоре, лет через пятнадцать — двадцать, часть этих бочек была обнаружена и извлечена.

А в двадцатых годах XIX столетия, в морозный декабрьский день, к одному из внуков смотрителя Златоустовского завода постучалась вечером старушка-нищая, с посохом и мешком на спине.

— Что тебе, бабушка? — окликнули ее из окошка.

— Пустите, милые, переночевать, Бога для…

— Заходи.

Старушка, которой шел уже восьмой десяток, переночевала, но наутро оказалась настолько ослабевшей, что не могла двинуться с печи.

— Да куда ж ты, бабка, идешь?

— А вот, милые, так и бреду, пока добрых людей не найду, которые приютят меня.

— Значит ты безродная?

— Никого, миленькие, пет, ни одной родной души не осталось.

— И не знаешь, где родилась?

— Я милые, заводская, с Авзяно-Петровских заводов… Мои-то все померли… Вот я и хожу по чужим людям.

— Коли так, старушка, оставайся у нас.

— Спасибо вам, болезные, за ласку вашу ко мне!

Старушка пожила с полгода и приготовилась умирать.

Уже на смертном одре она позвала хозяйку дома и сказала:

— Слушай, Ивановна! Мне жить недолго — день, два… Грешница я была великая… Едва ли простит меня Господь… Ведь я была полюбовницей самого пугачевского атамана… Он захватил меня на заводе да силой и увез с собой… Когда нас разбили на Урале, мы бежали через Сатку. Ехали в кибитке и везли большой сундук… Ночью приехали к реке Ай… Мой-то и говорит мне: «Акулина! Дело нашего «батюшки» обернулось плохо… Этот сундук полон серебра да золота. Давай его зароем здесь». Вытащили мы сундук, нашли на берегу два дуба, вырыли под ними яму топором… положили в нее клад и завалили землей да каменьями… «Кто из нас останется в живых, — сказал мой-то, — тот и попользуется всем добром»… А место приметное: два дуба здесь и три дуба на том берегу… Потом селимы на лошадей и переправились вброд… Конец, знаю, был плохой… Моего-то убили в драке, я попала в Оренбург… Так с тех пор и не была у клада… Думала уж с тем в могилу лечь… Да хочу наградить тебя за любовь ко мне, старухе… А лежит сундук вправо от дороги в тридцати шагах…