не знал ничего. Но однажды он вырастет и прославится по всему миру — и поймёт, что знает всё те же простые вещи: искусство — это мгновение. Искусство — это быть частью причины. Искусство — это уметь прожить ещё одну неделю.
В тот вечер именно Тед крикнул «Завтра!» на перекрёстке — и когда остальные ответили «Завтра!», один из них добавил пердёж в придачу. Господи, как они смеялись — позвоночники трещали, как пупырчатая плёнка. Пердёж — лучший мануальный терапевт на свете, если умеешь его ценить.
Той ночью Йоар открыл все окна в родительской квартире и полил все мамины растения — лаванду и герань в жестяных горшках. Она поцеловала его в волосы и сказала: «Это не твоя ответственность». Он пропылесосил и развесил бельё на батареях, а она шептала: «Дорогой Йоар, это не твоя ответственность». Потом они говорили о лучшем изобретении в мире. Она сказала «крышки от бутылок», он разозлился; тогда она предложила «открывалки», и ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что она его дразнит. «Я глупый, но не настолько», — захихикала она. Он хотел сказать, что она вовсе не глупая, но вместо этого сказал: «У тебя расстёгнута молния». Когда она посмотрела вниз и поняла, что он шутит, воскликнула: «На этих брюках вообще нет молнии!» Его смех от этого заставил её думать, что ни у одной матери в мире нет такого счастья, как у неё.
Она купила пиццу — она делала это только когда надо было отпраздновать или помочь Йоару забыться. Она была так хороша в этом. Рассказывала анекдоты; он смеялся не над ними, а над тем, как она сама хохочет. Ему пришлось помогать резать пиццу: одна рука у неё так болела, что она не могла её поднять. Коллегам на работе она сказала, что поскользнулась на мокрой траве, и те засмеялись — такая она неловкая. Йоар тоже пытался засмеяться, но когда больше не смог и взгляд у него потемнел, мать просто прошептала: «Дорогой, дорогой мой, это не твоя ответственность».
Будто хоть что-то из этого не было, — будто это был такой сын. Йоар мечтал быть супергероем, но это у неё были сверхспособности. Рука была сломана. Батарея, о которую отец бросил её, была погнута — он ударил её так сильно, что в металле остались вмятины.
— Всё хорошо, мам. Давай съедим пиццу, пока не остыла, — кивнул Йоар, развешивая бельё поверх вмятин. Она обняла его одной рукой. Потом они смотрели телевизор — счастливых знаменитостей. И Йоар делал своё дело: заставлял её думать, что он забыл. Он был так хорош в этом. Когда мама заснула, Йоар лежал без сна с землёй от цветочных горшков на пальцах. Слушал ключ в замке. Ждал, пока пьяный отец вернётся домой. За окном росли лаванда и герань. Под ними Йоар спрятал нож.
Искусство? Это контекст.
Скоро у двери встанет отец Йоара. Через несколько дней его лучший друг начнёт всемирно известную картину. Через двадцать пять лет, может, кто-нибудь посмотрит на неё очень-очень внимательно и заметит, что художник написал что-то на пирсе рядом с подростками.
Цветы.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Есть стихотворение Мэри Оливер, «Летний день», которое заканчивается строками:
Скажи мне, что ты собираешься делать
со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?
Тед слышал, как художник шептал их себе на похоронах тем летом — снова и снова. Им тогда было четырнадцать. Впервые Тед потерял кого-то, кого любил. Когда вырастаешь, понимаешь, что четырнадцать — это, на самом деле, довольно поздно; что не потерять никого за все предыдущие годы — просто везение. Тед помнит, как плакал после на скамье в церкви — безутешно и в полную силу, пока не запершило горло и не заныла грудь. До тех пор он не знал, что горе — физическое, насилие над живыми.
Двадцать пять лет спустя он сидит в поезде с коробкой, в которой прах художника. В коробке большего размера на полу — картина нелепой стоимости. Рядом — совершенно незнакомая и безмерно раздражающая восемнадцатилетняя девушка. Плохие идеи? Тед вырос рядом с Йоаром — мальчиком, который однажды попытался высушить мокрые носки в тостере, а в другой раз, когда мороженое оказалось слишком замёрзшим, чтобы зачерпнуть ложкой, решил: «Разогрею ложку в микроволновке!» Так что Тед повидал по-настоящему плохие идеи. Хуже этой не было.
Ему хочется крикнуть на коробку с прахом: он не готов к подобной ответственности. Хочется напомнить художнику тот случай, когда Тед не купил замшевые ботинки — слишком много ухода. Я не могу даже за обувью следить, а ты оставил мне человека, думает он — злой на себя, злой на художника, и больше всего злой на смерть за то, что у неё такой хороший вкус. Всегда забирает лучших первыми.
Всего несколько недель назад Тед сидел в большой красивой квартире художника. Они завтракали на балконе, наблюдая за сменой времён года — весна шла медленно, но неотвратимо, зима умирала по дюйму. За маленькими глупыми шутками и искрящимся смехом художника болезнь завоёвывала позиции примерно так же. Руки у него дрожали, чай проливался — но ему было всё равно. Тед завидовал этому; он сам хотел бы встречать смерть так небрежно.
— Как думаешь, сколько это стоит? — спросил художник — таким тоном, будто говорил о чём-то не важнее мешка картошки.
Они видели статью в газете: первая картина художника выставлялась на аукцион. Сначала Тед думал, что тот шутит, потом выдавил из себя:
— Ты серьёзно? Это стоит всего, что у тебя есть!
— Хорошо. Художники должны умирать бедными, — ухмыльнулся художник.
— Перестань так говорить.
— Что я буду бедным?
— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.
Плечи художника весело подпрыгнули.
— Я пытался отдать тебе деньги. Ты не хотел.
— Я не могу взять на себя ответственность за такие деньги, — прошептал Тед.
— Ну и ладно. Тогда я куплю единственное, что хочу, — засмеялся художник.
Потом он закашлялся так, что Тед вскочил.
— Ты в порядке? Позвонить врачу?
— Нет-нет, хватит беспокоиться, что я умру, каждый раз, когда я кашляю.
Тед ответил — обиженно:
— Я не беспокоюсь, что ты умрёшь. Я беспокоюсь о том, что ты будешь мёртв. Я беспокоюсь о том, как жить без тебя.
Улыбка художника была как солнце между тяжёлыми шторами.
— Скажи мне, Тед, что ты собираешься делать со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?
— Прекрати, —
