Эмили помешивала горячий суп, с уже добавленным грамоксоном; оба они прекрасно понимали, что она намеревается сделать, но надо было сохранить видимость будто ничего особенного не происходит. Конечно же он попытается сопротивляться, когда она начнет его кормить, но он слишком слаб, чтобы бороться с ней, и она заставит его глотать отравленный суп, который будет маленькими ложечками, стараясь не пролить ни капли, вливать ему в горло. Эмили налила суп из кастрюльки в тарелку и поставила ее на поднос. Затем поставила рядом прибор с солью и перцем и, на минутку задумавшись, разломила булочку и положила ее на блюдце рядом с тарелкой. Улыбнувшись собственному коварству, она подняла подлое и направилась в спальню. Она давно уже не спала в общей спальне и ночевала в гостиной на диване – из-за тяжкого запаха долго оставаться в спальне было просто невозможно.
Эмили остановилась у двери спальни и поставила поднос на пол – она забыла салфетку, которая понадобится ей, чтобы вытирать суп, который будет течь по щекам и подбородку Сирила, когда он попытается сопротивляться насильному кормлению. Возвращаясь из кухни с переброшенной через руку салфеткой, Эмили снова остановилась, чтобы поднять с пола поднос. И тут ей показалось, что из-за двери спальни доносится какой-то шепот.
Она приложила ухо к двери. Какое-то время ничего не было слышно, затем снова послышались тихие, неразборчивые голоса. Это было невероятно – никто не мог войти в комнату незаметно для нее. Но впервые за последнюю неделю она четко слышала голос своего мужа. Неужели он нашел в себе силы встать с постели в последней отчаянной попытке защитить себя? Она взялась за ручку и резко толкнула дверь.
Прямо перед ней стоял Сирил, безобразный, во всей наготе своего истощенного болезнью тела. Его глаза были широко раскрыты, почти вылезая из глубоко запавших глазниц, тонкая кожа туго обтягивала заострившиеся скулы, а ввалившиеся щеки еще больше подчеркивали величину растянутого в ухмылке рта. Впрочем, это и не было ухмылкой – натянувшаяся кожа лица раздвинула губы, обнажив желтые, отвратительно торчащие зубы. Редкие клочки волос, сохранившиеся на голове, довершали ее сходство с высохшим, лишенным плоти черепом. Это было лицо покойника.
Увидев, как он протягивает к ней дрожащую руку, Эмили закричала. Ее охватили страх и ненависть одновременно, но ненависть возобладала. Она рванулась вперед и яростно набросилась с кулаками на это отвратительное существо, которое некогда было ее мужем, и они, сцепившись, вместе повалились на пол; Эмили продолжала кричать и молотить его руками. Неужели ей никогда не удастся избавиться от этого извращенца, этого чудовища, которое исковеркало всю ее жизнь? Неужели даже его смерть должна стать для нее наказанием? Она продолжала, теперь уже рыдая, наносить удары по его неподвижному телу, но они становились все слабее, и постепенно прекратились совсем.
Она стояла, склонившись над ним, на четвереньках, расставив колени и упершись руками в пол по обе стороны от его головы, свешивающиеся волосы касались его лица. Из-под его полуприкрытых век виднелись только белки глаз, но из раскрытого ухмыляющегося рта не вылетало никакого дыхания. Эмили откинулась от окоченевшего тела, даже прикосновение к нему вызывало у нее отвращение. Она сидела, опираясь спиной на стену шкафа, громоздкого шкафа с огромным зеркалом, перед которым он так любил бесстыдно красоваться. Она тяжело дышала, время от времени с ее губ слетали слабые всхлипывания. Она посмотрела на распростертое рядом с ней тело с безмерной неприязнью. Он мертв. Слава Богу, наконец-то мертв.
Он лежал, вытянув руки вдоль тела и непристойно раскинув ноги, невидящий взгляд полузакрытых глаз был устремлен в потолок. Она никак не могла понять, почему его кожа стала такой холодной на ощупь, а конечности одеревенели так быстро. Возможно, яд ускорил проявление признаков смерти еще до того, как жизнь покинула его тело. Но теперь это не имело никакого значения, главное – теперь его нет, он ушел из ее жизни навсегда! И даже если все откроется и ей придется отвечать по закону, тюрьма будет для нее более справедливым наказанием, чем то, которое она терпела все эти годы.
Эмили подтянула ноги подальше от трупа и осталась так сидеть, ожидая пока успокоится сердцебиение и дыхание войдет в обычный ритм. Ей еще понадобятся силы и мужество, чтобы уложить его обратно в постель. Потом нужно будет надеть на него пижаму и помыть, чтобы все выглядело так, как будто она ухаживала за ним во время болезни должным образом. А уж после этого она позвонит доктору, разыгрывая убитую горем вдову, не подозревавшую, насколько тяжело был болен ее муж. В душе она понимала, насколько нелепо будет звучать ее рассказ, и что врачу достаточно будет лишь одного взгляда, чтобы понять, что состояние крайнего истощения, в котором находился Сирил, это результат разрушительного воздействия болезни в течение даже не дней, а недель. Но сейчас она гнала от себя эти мысли.
Вдруг по ее телу пробежала дрожь. До сих пор она как-то не замечала, насколько в комнате холодно. У нее мелькнула мысль, что ему, может быть, каким-то образом удалось открыть окно, чтобы позвать на помощь. Она посмотрела на окно: нет, оно закрыто и задвижки в своих гнездах, даже шторы, как обычно, приспущены. Странно, что холод, который она ощущала, не был обычным холодом зимнего дня; это был какой-то особый холод, обволакивающий и пробирающий до самого нутра. Наверное, именно такой холод всегда сопутствовал смерти.
По-настоящему ее затрясло, когда до ее ушей донесся тихий звук смеха. Казалось, чья-то ледяная рука сжала ее сердце, кровь в жилах застыла, а все тело сразу окоченело. Она с трудом заставила себя повернуть голову и посмотреть на распростертое перед ней тело, боясь увидеть своими глазами то, что уже услышали ее уши. Сирил был неподвижен. Несколько мгновений она смотрела на него, ожидая, не раздастся ли звук снова, прислушиваясь, не исходит ли он от его мертвого тела. Она слышала, что даже после смерти трупы иногда шевелятся и издают звуки; это, якобы, как-то связано с образованием и скоплением внутри них газов. Звук раздался снова: странный, похожий на шепот, смех. И исходил не от трупа.
Казалось, он доносится с противоположного конца комнаты из темного угла, заслоненного открытой дверью, но вместе с тем каким-то образом заполняет собой всю спальню. Она пристально всмотрелась в окутанный мраком угол и убедилась, что там никто не прячется. И все же она чувствовала присутствие чего-то враждебного и это нечто вызвало у нее большее отвращение, чем лежащий перед ней на полу труп. Затем она увидела, как дверь начала медленно закрываться, отчего в комнате стало еще темнее; скудного света зимнего дня, проникающего через полуприкрытые шторами окно, хватало лишь на то, чтобы придать царившему в комнате сумраку мягкий серый оттенок. Дверь захлопнулась с легким щелчком, и тени в спальне сгустились.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
