— Там целых два огня! — удивилась я.
— Да, потому что тропа Изгнанника рано или поздно выводит к дороге.
Одолеть расстояние до последней вешки оказалось сложнее всего. Склон зарос елками и ежевикой, скрывавшей колдобины, я, похоже, пересчитала их все, а из пары особенно коварных Ирису пришлось меня вытаскивать. Ничего себе, королевская тропа! Черт голову сломит…
— Все, — приободрил меня Ирис. — Теперь будет легче. Это дорога к Пустому Городу.
Да, это была дорога, мощеная белыми плитами, широкая и гладкая. На обочинах, друг против друга, стояли каменные тумбы, на тумбах — пара каменных чаш, и в обеих горел высокий огонь. Я подошла к одной и заглянула, жмурясь от жара. Внутри клубилось слепящее марево, но питала его пустота — ни угля, ни масла в чаше не оказалось.
Я подняла голову и огляделась. Дорога бледной веной уходила в ночь, и там, где черный язык леса слизывал ее со склона, горели два рыжих глаза. По другую сторону огненных чаш не мерцало ни единой искорки. Горящий куст тоже скрылся за темной вершиной.
Ирис обнял себя за плечи и поежился, словно ему было зябко между двух волшебных факелов.
— Хочешь идти дальше?
— Конечно, — закивала я. — И куда мы в итоге придем?
— Все дороги ведут к Городу, а тропы ведут к дорогам, — сказал Ирис. — А пламя связывает их одну к одной. Где бы ты ни был, стоит зажечь фонарь, и огонь проводит тебя к Сердцу Сумерек. Так повелел Сумеречный Король. Но он перестал быть королем, и Город перестал быть Сердцем Сумерек, а огонь остался огнем, и поныне выполняет то, что ему велели.
Идти по дороге было не в пример легче. Еще пара чаш, а потом еще пара остались позади, дорога нырнула в долину, потом начала подниматься, довольно круто, и на гребне холма, на фоне неба, загорелись очередные маяки.
— А почему Сумеречный Король перестал быть королем?
— Чтобы заполучить Стеклянный Остров, он продал душу Полночи, а Полночь обманула его, как она всегда это делает. Помощники, которых дал Изгнаннику Холодный Господин, не слишком-то ему помогли.
— И Короля изгнали?
— Да. Он желал вернуться, и снова заключил договор с Полночью, обещав ей то, что теперь ему не принадлежало, и то, что не принадлежало ему никогда. Он пытался пройти через Врата на Стеклянный Остров и провести свои войска — полуночных тварей и смертных солдат. В сраженни погибли все, кто в нем участвовал. С обеих сторон. Вместе с ними — наш с Враном старший брат.
— О-о… Как печально.
— Такова цена алчности и предательству. Изгнанник очень дорого стоил Сумеркам.
— Он тоже погиб?
— Да. Полночь заполучила своего раба.
— Но ведь эту дорогу проложил он?
— Когда еще не был Изгнанником. Пустой Город — его рук дело, и он до сих пор очень красив, хоть и покинут давным-давно. Стой здесь. Дальше мы не пойдем.
Мы уже выбрались на гребень холма, и я ахнула: внизу, в широкой долине, блистало и переливалось огнями несметное сокровище, ало-золотая сверкающая груда, над которой куполом стояло светлое зарево, медовый светящийся туман. Словно звездные лучи, разбегались от него бесчисленные огненные дорожки; на одной из них стояли мы с Ирисом и молчали, задохнувшись от великолепия.
Волшебный город в ожерельях огней, где горит каждое окно и все двери открыты и освещены. Сперва мне показалось, он разрушен, слишком уж мягкие и пологие очертания были у его стен. Потом — рывком — до меня дошло: стены густо заплетены вьющимися растениями, словно на город набросили парчовое покрывало. Из долины дохнул ветерок, теплый как в летний полдень и сладкий от запаха роз. Огни мерцали сквозь листву, озаряли шатры цветущих веток, весь город, укутанный в янтарный свет, был полон уютнейших, замечательных закоулков, казалось, он готов к празднику, и вот-вот грянет музыка и жители выйдут из домов.
Какое-то движение на краю зрения, взгляд метнулся к качнувшейся ветке.
Тишина. Ничего.
— Там кто-нибудь живет? — спросила я с надеждой.
— Только звери и птицы, — ответил Ирис. — Только они.
Опять лаяла собака. Она стояла на дощатой дорожке, проложенной от крыльца к причалу, и лаяла. На меня. Черная, с белыми пятнами дворняга. Она лаяла издали, с истерическими нотками, с подвываниями, а когда я поднялась на ноги — отбежала за угол дома и принялась тявкать оттуда.
Из двери выглянул седой мужчина, видимо кукушоночий отец. Обвел глазами окрестности, но меня не заметил или не обратил внимания: я все-таки стояла дальше, чем обычно останавливаются чужаки, облаиваемые собаками. Потом из дома вышел Кукушонок.
Что-то подсказало мне — кричать и махать руками не следует. Я просто стояла и ждала, когда он меня заметит. Кукушонок был внимательнее родителя. Он обнаружил меня почти сразу. Я молча наблюдала как он обернулся, проговорил что-то в раскрытую дверь и направился в мою сторону.
— Барышня, — сказал он, подходя. — Ну здравствуй, что ли.
На нем была полосатая полотняная безрукавка с бахромой по низу — когда-то, наверное, праздничная, но теперь по ветхости потерявшая цвет и вид. Белая рубаха под ней свежо и вкусно пахла стиркой, а медная солька болталась поверх рубахи.
— Я разочарована, Ратер. Почему ты ушел?
— Ты врушка, барышня. Ты опять соврала.
— Я испытывала тебя. И ты не прошел испытание.
Он хмыкнул.
— Так какого ляда заявилась?
Я отвела глаза.
— Ты мне нужен.
— Прям-таки нужен? Свечку за тебя в храме поставить? Или по душу мою пришла?
— Какую душу?
— Дурак наш кричит, что белая навья по городу ходит, его, дурака ищет. Теперь вот заперся в кладовке и не выходит. Батя ему миску в кошачий лаз подсунул, — Кукушонок вздохнул, оглянулся на дом. — Пойдем, — сказал он, — прогуляемся. Побалакаем.
Панибратски положил мне руку на плечо и повел по тропинке вдоль реки. Прочь от города. В кукушоночьей ауре не ощущалось ни робости ни трепета, ничего того что так помогало мне ночью. Я как-то растеряла все свои заготовленные монологи. Теперь идея пригрозить адским псом не казалась мне удачной.
— Ну? — подтолкнул Кукушонок. — Чего тебе от меня надобно?
— Помощи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
