Читаем без скачивания Ребята не подведут! - Ласло Харш

Дуци убежала, а ребята молча и угрюмо разошлись по домам.

Рев радиоприемника стал глуше, так как Розмайеры закрыли окно. Весь дом как бы застыл в тревожном, тоскливом ожидании. Вечерело. На октябрьском небе зажигались первые молчаливые звезды, темные окна безмолвно уставились во двор. В комнатах тоже царила гнетущая тишина. Только громко тикали часы да прерывисто и приглушенно звучал кое-когда чей- то голос, еще резче подчеркивая тишину.

Так, в этом грозном, гнетущем молчании проходили дни, нескончаемо длинные дни. Габи даже хотелось, чтоб снова завыла сирена, снова заухали зенитки, засвистели бомбы, лишь бы кончилось это удручающее безмолвие. Иногда ему мерещилось, будто где-то звучат голоса, и тогда он вскидывал голову и смотрел на родителей: слышат ли они? Но нет, они ничего не слышали, — наверно, у него просто звенело в ушах от напряжения. Так он ошибался несколько раз… Но вот однажды встрепенулась и мать. Подняв глаза от шитья, она спросила:

— Что это может быть?

Со двора доносились едва различимые человеческие голоса.

— Я сбегаю посмотрю! — воскликнул Габи и опрометью выскочил из комнаты.

Голоса доносились со второго этажа. Глаза у Габи не сразу освоились с темнотой. Но потом он заметил, как на балконе мечется чья-то уродливая тень и что-то выкрикивает. Приглядевшись попристальнее, Габи разглядел Теофила Шлампетера, зеленорубашечника, в своих подкованных сапогах и в черных галифе. На плече у него висел автомат. Изогнувшись, он во всю глотку торжествующе вопил:

— Мира нет! Нет мира! Ми-ра не-ет!

Глава шестая ИТАК, НАЧАЛОСЬ

Рано утром Габи сел за донесение. Открыв тетрадь, он взял карандаш и задумался: о чем же, собственно, писать? Но писать нужно — в этом он был уверен. Пожалуй, прежде всего следует написать, что вчера вечером радио сто раз напоминала какому-то генерал-полковнику о необходимости «незамедлительно прибыть в Будапешт». Потом радио заладило без конца: «Внимание, внимание, слушайте важное сообщение…» — и наконец объявило, что 15 октября 1944 года власть в Будапеште, а может, и во всей Венгрии захватили нилашисты… Но ведь об этом движению Сопротивления известно и без его донесения! Или, может, написать, что зеленорубашечник ушел из дому с автоматом и с тех пор все еще не возвратился? Кто знает, где он ходит и что делает со своим автоматом? Но самое главное, надо написать в донесении об этой тишине и темноте, которые повисли над домом. О том, что после бурной выходки зеленорубашечника все кругом притихло: молчал двор, молчали ночь и улица за воротами, молчало даже темное небо — всюду тишина и безмолвие, будто кто-то соорудил над домом огромный стеклянный колпак и сквозь плотные стены этого колпака не проникало ни единого звука. И все вдруг стало каким-то бесцветным и будничным. Даже октябрьское утро было сереньким, пасмурным, а темно-желтый диск солнца, так и не пробив пелену тяжелых облаков, лишь тускло вырисовывался на небе.

И вдруг в этом сумеречном утреннем свете зловеще сверкнул сталью ствол автомата, а застывшую тишину вспорол неистовый крик:

— Эй, вы! Все во двор! Пошевеливайтесь!

Тревожно зазвенел под тяжелыми ударами рельс. Какой-то долговязый зеленорубашечник со шрамом на лице с явным удовольствием колотил по рельсу.

А возле перекладины стоял наш старый знакомый Теофил Шлампетер и, размахивая кургузым автоматом, орал во всю глотку:

— Все немедленно во двор! Дети тоже! Живее!

Возможно, и этот набатный трезвон, и эти истерические выкрики не произвели бы никакого впечатления на людей, но вот с автоматом шутки плохи. Поэтому открывались двери в квартирах, и жильцы по одному, по двое спускались во двор. Скоро собрались все. Мама тоже взяла Габи за руку и повела его во двор. Они так и стояли, держась за руки, и ждали, что будет дальше. Долговязый наконец перестал трезвонить, подошел к Шлампетеру и взял автомат наизготовку. Шлампетер с ненавистью посмотрел на собравшихся. Привычным движением он медленно снял висевший на плече автомат и направил его прямо в грудь Габи — так по крайней мере показалось Габи. Габи чуть побледнел, крепко зажмурился и решил, что бояться не будет. И как только решил, страх сразу же прошел. Во всяком случае, он боялся меньше, чем когда-то боялся тот самый кривоногий, лепечущий от страха тип, которого они с дядей Варьяшем недавно поймали в подворотне. Припомнив это, он улыбнулся и подумал, что такого мерзкого субъекта не следует бояться даже в том случае, если он напяливает на себя зеленую рубашку и черные брюки, хватает автомат и начинает стрелять. Поэтому он смело открыл глаза и в упор посмотрел на зеленорубашечника, который размеренным и суровым тоном начал свою очередную речь:

— Эй вы, банда мерзавцев! Это вам так не пройдет. Кое- кому придется поплатиться. Их постигнет такая же, если не худшая, кара, чем… чем тех, кто носит желтые звезды… Вы подло украли у меня затвор автомата, злоупотребили моей добротой, зная, что я — человек мягкий и податливый. И когда наконец настал этот великий день, этот переломный момент в истории Венгрии, я, Теофил Шлампетер, пришел к братьям с испорченным оружием, как идиот. Мне пришлось стоять на посту, одолжив у соседа автомат, словно я какой-нибудь нищий бродяга! Вы мне дорого заплатите за это!

Произнося свою тираду, зеленорубашечник все больше и больше распалялся, все громче и громче кричал и, наконец, покраснев от натуги как индюк, заревел:

— Я разделаюсь с этим домом! Всех сгною, всех отправлю на дно Дуная! Расстреляю каждого десятого! Немедленно говорите, кто это сделал, иначе всем крышка! Даю минуту на размышление! Понятно?

Он вытащил из жилетного кармана изящные дамские золотые часики, поднес их к уху, но, видимо, остался недоволен — наверное, часики стояли. Поэтому он снова их спрятал и, как фокусник, извлек из брюк карманные серебряные часы с двойной крышкой. Послушав ход, он тоже сунул их обратно, и, наконец, взглянул на совершенно новенькие часы, красовавшиеся на его руке. По движению губ было видно, что он отсчитывает секунды. Во дворе стояла гробовая тишина. Через минуту зеленорубашечник опустил руку и злобно уставился на толпу.

— Итак, я слушаю! — грозно произнес он.

Никто ему не ответил.

Тогда он нажал на гашетку автомата, и автомат хрипло затрещал. Мама инстинктивно рванулась вперед, заслонив своим телом Габи. Но пули просвистели где-то далеко, улетев в серое, хмурое небо. Зеленорубашечник, злорадно ухмыляясь, окинул взглядом испуганных женщин и визжавших от страха детей — все мужчины были на работе — и изрек нравоучительно:

— Вот так-то! Я вас проучу. В следующий раз стрелять будем не в воздух. Разойдись!

Оба зеленорубашечника стояли во дворе с автоматами наизготовку до тех пор, пока двор не опустел. Тогда, грохоча сапогами, они прошли в корчму Розмайера, и все слышали, как Шлампетер громко и хвастливо распоряжался:

— Вина за эти часики! Найдутся и другие, если понадобится.

Мама и Габи вошли на кухню и молча сели: мама на табуретку, Габи рядом с ней на стул. Габи посмотрел на маму. «Ой, плакать сейчас ни за что нельзя, — подумал он, — потому что мама сразу испугается и тоже расплачется». Мама же посмотрела на Габи и тоже подумала: «Ой, только бы не расплакаться, а то Габи еще больше перепугается и разревется». Поэтому- то никто из них так и не плакал, а просто сидели и молча смотрели друг на друга, взявшись за руки. Габи незаметно согнул указательный палец и проговорил про себя: «Ребята не подведут!» И тут же вспомнил, как ловко они облили зеленорубашечника водой и как здорово рухнула под ним кровать! «И все- таки мало мы ему насолили, — решил он. — Ну ничего. Это только начало. Продолжение следует! Но что бы придумать? И когда снова возобновить войну против зеленорубашечника?»

Все последующие дни он только и думал над этим. Иногда, если в голову ему приходила какая-нибудь озорная мысль, он осторожно улыбался. Заметив эту странную улыбку, мама с беспокойством посматривала на него: уж не отразились ли эти страшные события 16 октября на рассудке Габи? А тот улыбался лишь потому, что в один прекрасный день он подойдет к зеленорубашечнику, вырвет из его рук автомат, сломает о колено, как щепку, эту смертоносную штуку, а потом зажмет двумя пальцами нос зеленорубашечника и покрутит его во все стороны. Дрожащий от страха Теофил Шлампетер завопит на весь дом, запросит пощады, а Габи, словно поводырь ручного медведя, проведет его по всему дому, заставляя кланяться и извиняться: «Простите, я больше не буду».

Габи решил также, что однажды вечером он спрячется на чердаке, подождет, пока все улягутся спать, а потом залезет на крышу, спустится по дымоходу в квартиру Комлошей, где живет сейчас зеленорубашечник, поскребет там железкой стену и продекламирует загробным голосом: