Слух о войне быстро разнесся по Египту и произвел всеобщее волнение. Лишь только глава мусульман объявил себя против нас, мы сделались в глазах народа неверными собаками, которых закон велит истреблять. 22-го октября закипел бунт в Каире. Генерал Дюпюи(16), там начальствовавший, и до 300 человек наших солдат и офицеров были изрублены. Необходимо было прибегнуть к строгим и решительным мерам. Войска мои, расположенные вокруг города, ворвались в него и умерщвляли всех, кто попадался с оружием в руках. После двух дней самого ужасного кровопролития, тишина была восстановлена, и этот укрощенный бунт еще более упрочил наше могущество в Египте; к тому же Дезе окончил завоевание верхнего Египта и разбил остатки мамелюков при Седимане.
Отдых наш недолго продолжался. Я узнал, что турки собрали армию в Анатолии, с намерением проникнуть в Египет по восточному берегу Средиземного моря. Джезар, паша Сен-Жан-д'Акрский(17), уже заготовил магазины для прохода этой армии, которую он должен был усилить собранными в Сирии войсками. Лучшее средство против этого было тотчас же поспешить уничтожить все приготовления Джезара, прежде чем оттоманская армия успеет поддержать его, и я решился идти в Сирию с тою частью войск моих, которая не была необходима для охранения Египта и удержания его в покорности в мое отсутствие. 10-го февраля вышел я из Каира с дивизиями Бона, Ланна и кавалерией; 17-го прибыл в Эль-Ариш, соединился с дивизиями Ренье и Клебера, пришедшими туда из Сальшиха и Дамиетты.
Ренье уже взял приступом деревню Эль-Ариш, но укрепления еще защищались, и могли задержать нас, потому что с нами были одни полевые орудия, которыми нельзя было скоро разрушить довольно толстые стены. К счастью нашему гарнизон сдался 20-го.
Со мною было всего около 13 000 войска, но и те шли отдельными отрядами, чтоб не истощить колодцы, составляющие единственное средство к освежению войск в этой безводной стране. После двух суток самого тягостного перехода мы пришли в долину Газы. Вся армия моя соединилась перед этим городом, в котором неприятель оставил нам значительные запасы. 3-го марта мы достигли Яффы. Гарнизон был велик и готовился к обороне. Я устроил батареи, чтобы разрушить стену, окружающую город. 7-го сделан был довольно широкий пролом, и город взяли приступом.
Мы захватили тут 2 000 пленных, которые чрезвычайно меня затруднили. Малочисленность моей армии не позволяла мне отделить достаточные силы для охранения их. Отпустить же на слово этих людей, не имеющих понятия о чести, было бы еще безрассуднее; тем более, что между ними очень многие были уже отпущены мною после Эль-Аришского дела, с условием против нас не сражаться; я велел расстрелять всех их. Я отдал это приказание неохотно; одна лишь мысль, что эти азиатские варвары не иначе поступают с нашими пленными, и считают за честь представлять головы их султану, заставила меня решиться на это. Меня осуждали враги мои за этот поступок, непростительный по законам человеколюбия; но мое затруднительное положение и спасение армии, быть может, извинят меня перед потомством.
Джезар-Паша собрал все средства к защите Акры, которую обложили мы 18-го марта. Укрепления города состояли из стены со рвом, фланкированной башнями. Средства мои к осаде, были тем ограниченнее, что Сидней Смит, командовавший английскими крейсерами, успел захватить нашу осадную артиллерию, отправленную мною морем из Александрии и действовал ей против нас. Траншеи были открыты 20-го марта. Джезар, руководимый французскими инженером и артиллеристом [Фелиппо и Тромлен. Последний просил меня потом принять его на французскую службу. Я принял его полковником, сказав ему, чтобы он так же вредил моим неприятелям, как мне в Египте], дал мне отчаянный отпор. Первый приступ, произведенный 28-го, был неудачен и только ободрил осажденных. Из Саффета и Назарета наблюдательные посты дали мне знать о приближении неприятельской армии, собранной в Дамаске и беспрерывно возрастающей на походе присоединением жителей Палестины. Чтоб задержать ее, я послал два небольших корпуса к Иордану: Клебера с его дивизией в Назарет, а Мюрата(18) с двух тысячным отрядом к Саффету. Спустя несколько дней я узнал, что неприятельская армия перешла Иордан через мост в Гиз-Эль-Мезание и готовилась атаковать Клебера. Я поспешил к нему на помощь. 15-го апреля я оставил лагерь под Сен-Жан-д'Акром с дивизией Бона и кавалериею. На другой день утром подошел я к горе Фавор ввиду неприятеля, занимавшего деревню Фули большой массой пехоты. Кавалерия их, силой около 20 000, покрывала славную долину Ездрилонскую, окружив со всех сторон дивизию Клебера, построенную в два каре и с удивительной стойкостью выдерживавшую натиск неприятеля.
Появление мое было громовым ударом для турок; потеряв надежду, они не решились вступить в бой с приведенными мною свежими войсками, и в беспорядке обратились в бегство. Мы ворвались на штыках в деревню Фули. Оттоманская армия в совершенном расстройстве перешла за Иордан через мост в Гиз-Эль-Мезание и отступила к Дамаску.
Эта победа произвела столь сильное впечатление на неприятелей, что они не смели больше беспокоить вашу армию во все время осады. Я оставил Клебера в Назарете, а с остатком войска возвратился к Акре.
Осада продолжалась деятельно, но безуспешно. Турки с помощью англичан из эскадры Синдея Смитта, под руководством Фелиппо и Тромлена защищались превосходно. Уже пять приступов были отбиты, когда флотилия, снаряженная в Родосе, привезла осажденным съестные припасы и знаменитый корпус, устроенный по-европейски Гуссейн-пашой(19). Думая предупредить высадку этого корпуса, я сделал шестой приступ 8-го мая. Мы были еще раз отражены и уже теряли надежду овладеть городом. Упрямо продолжая осаду, я мог бы погубить мою небольшую армию; это заставило меня готовиться к отступлению.
Я так мало привык к неудачам, что не мог решиться начать отступление, не испытав еще раз счастья. Клебер присоединился ко мне со свежим войском, и это давало мне надежду взять крепость, в которой пробиты были широкие бреши. 10-го мая утром и вечером, в седьмой и восьмой раз повторил я атаку. Рвение солдат моих, казалось, удвоило их силы, но ничто не могло преодолеть упорного мужества осажденных.
Я снял осаду 21-го мая и возвратился в Египет. Дорогой мы совершенно разорили страну, как для того, чтобы воспользоваться представляемыми ей средствами к обеспечению перехода через степь, так и для того, чтобы уничтожить те пособия, которые мог найти неприятель, направляясь к границам Египта. Я взял всех больных и раненых. Только пятьдесят из них должно было оставить на жертву свирепому Джезару, потому что, зараженные чумою, они не могли за нами следовать. Чтоб избавить их от мучительной смерти, я велел отравить их опиумом. Меня и тут упрекают в жестокости; признаюсь, что я был не прав; но не из одного ли человеколюбия решился я поступить так? И какую выгоду могла принести мне смерть этих несчастных? Я поступил с ними, как бы желал, чтобы со мною поступили в подобном случае, и никогда не думал, чтобы этим мог дать врагам моим еще предмет для злословия. Мне следовало бы оставить их на произвол судьбы и жестоких турок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
